Пока варится варенье (СИ) - Ан Ли - Страница 2

Звуки укладывались один за другим, как одеяла: замолчали птицы, перестала коса, где-то хлопнула калитка, прошёл кто-то по улице — шаги и тишина, шаги и тишина. Потом зажглись фонари — не все, через два на третий, — и стало так темно и тихо, как в городе не бывает никогда.

Я вдруг подумала: когда я последний раз просто сидела? Не ждала, не листала телефон, не составляла список дел на завтра — а просто сидела. И не вспомнила.

— Мам, — позвала Алиса. Голос у неё был другой. Не раздражённый. Просто усталый. — А долго мы тут?

— Пару недель. Разберём вещи, приведём дом в порядок. Решим, что с ним делать.

— То есть продадим?

Я помолчала. Правильный ответ был «да». Разумный ответ. Мамин ответ. Продадим, получим деньги, снимем квартиру получше, вернёмся в нормальную жизнь.

— Посмотрим, — сказала я.

Алиса посмотрела на меня. Даже в темноте я видела, как она подняла бровь.

— «Посмотрим» на твоём языке значит «нет».

— «Посмотрим» значит «посмотрим». Дай мне хоть один день, Алис.

Она хмыкнула и вернулась к телефону. Я вернулась к тишине.

Где-то внизу, в ложбине, журчала вода. Не речка — что-то тоньше, звонче. Родник, наверное. Верхние Ключи — потому и Ключи, что родники. Бабушка рассказывала, что их тут семь, и у каждого своё имя. Я слушала, как он звенит в темноте, и мне казалось, что я слышу это впервые — хотя знала, конечно знала этот звук. Он был здесь всегда.

На кухне, за закрытой дверью, в тёмном тёплом доме стояла банка вишнёвого варенья и ждала, когда я буду готова.

Я пока не была. Но я приехала.

Глава 2

Соседка

Меня разбудил стук. Не деликатный, не осторожный — а такой, каким стучат люди, которые уверены, что имеют на это полное право. Тук-тук-тук. Пауза. Тук-тук-тук-тук-тук. И голос:

— Мариночка! Мариночка, открывай!

Я лежала на бабушкиной кровати, под тяжёлым ватным одеялом, которое пахло лавандой и шкафом, и смотрела в потолок. На потолке была трещина — я помнила её с детства. Она тогда была похожа на зайца, а теперь — на что-то другое. На реку, может быть. Или на трещину.

Тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук.

— Мариночка, я знаю, что ты там! Машина у ворот!

Часы на стене показывали семь. Семь утра. Я встала, натянула бабушкин халат — он оказался мне впору, только пах чужой жизнью — и пошла открывать.

На пороге стояла женщина, в которой помещалось сразу очень много всего. Много тела, много цветастого халата, много рыжих кудрей, перетянутых платком, и очень, очень много выражения на лице. Сейчас выражение было одно: счастье. Огромное, неуправляемое, мокрое от слёз счастье.

— Мариночка. — Она всхлипнула, прижала ладонь ко рту, потом убрала и обхватила меня так, что я почувствовала себя подушкой, которую проверяют на мягкость. — Зоенька тебя ждала. Господи, как ждала. Мариночка.

— Здравствуйте, — сказала я куда-то в цветастое плечо.

— Тётя Валя! Какое «здравствуйте»! Тётя Валя я! Ты меня не помнишь, что ли?

Я помнила. Смутно — как помнят летние каникулы: всё слипается в одно тёплое пятно. Валентина Петровна. Бабушкина соседка и подруга. Кажется, она и тогда была такая же — шумная и необъятная, и от неё пахло тестом.

Сейчас от неё тоже пахло тестом. И в руках, которыми она перестала наконец меня обнимать, обнаружилась кастрюля. Большая, эмалированная, белая с красными вишенками.

— Пирожки, — сказала тётя Валя тоном, не допускающим возражений. — С капустой и с яйцом. Ещё тёплые. Чай-то хоть нашла где? Нет, конечно, куда тебе с дороги. Сейчас всё будет. — И ушла, прежде чем я успела сказать хоть слово.

Через три минуты она вернулась с пачкой чая, сахарницей и банкой молока. Ещё через пять минут на кухне кипел чайник, на столе стояли пирожки, а тётя Валя сидела на бабушкиной табуретке и говорила. Я подозревала, что она не замолкала ни на секунду, пока ходила за чайником.

—...а Зоенька мне ещё в январе сказала: «Валя, Мариночка приедет, ты за ней присмотри». Я говорю: «Зоя, какая Мариночка, она ж восемь лет носу не казала, прости господи». А она: «Приедет. Не сейчас, но приедет». И вот ты здесь. — Тётя Валя вытерла глаза уголком платка. — А Зоеньки нет. Ушла в марте, тихонько, как свечку задули. Я утром прихожу — а она.

Она замолчала — впервые за пять минут. Налила чай. Руки у неё были большие, красные, натруженные, и двигались с той надёжной ловкостью, которая бывает у женщин, переделавших за жизнь миллион дел.

— Вы были с ней... близки? — спросила я.

— Сорок лет бок о бок. Я сюда замуж вышла в двадцать три года, а Зоя уже тут жила. Она мне первая сказала: «Ты, Валя, с тестом ладишь». Я-то думала — ну, пеку и пеку. А Зоя говорит: «Нет, ты именно ладишь. Как с живым разговариваешь». Странная она была, твоя бабушка. В хорошем смысле. Все тут немного странные.

Она засмеялась и подвинула ко мне тарелку.

— Ешь. Ты тощая, как жердь. Развод?

Я чуть не подавилась.

— Что?

— Развод, спрашиваю? Или сама ушла?

— Он ушёл.

— Дурак, — сказала тётя Валя с такой лёгкостью и уверенностью, как будто лично его знала. — Ну и хорошо. Дурак — он и есть дурак. Ешь.

Я откусила пирожок. С капустой, тёплый, с хрустящей корочкой и мягкий внутри, и — я не знаю, как это объяснить — вкуснее любого пирожка, который я ела в жизни. Не потому что капуста была какая-то особенная. А потому что... что? Потому что на кухне было утро, и свет из окна падал на клеёнку в цветочек, и рыжая женщина смотрела на меня так, как будто я была её собственной внучкой, вернувшейся издалека.

— Хорошие, — сказала я.

— А то. — Тётя Валя просияла. — Это я с утра пораньше затеяла, как увидела машину вчера. Думаю — кто ж это к Зоиному дому приехал? А Лёня говорит — Мариночка, кто ж ещё. Зоя говорила, что приедет.

— Лёня?

— Почтальон наш. Лёня Тишкин. Он всё знает. Не в том смысле, что сплетничает — нет, он молчит как камень. Но знает. Письма-то он носит. А письма, Мариночка, они же многое рассказывают, даже если их не читать.

Она говорила, а я ела пирожки и слушала, и мир потихоньку выстраивался вокруг меня, как деревня на ладони: вот тут живёт дед Кузьмич, часовщик, «ворчливый, но золотой человек, руки — от бога», а вот тут был магазин, а теперь закрылся, а продукты привозят по вторникам и пятницам, а вот тут церковь, и батюшка отец Михаил, «толстый и добрый, как его кот», а вот тут площадь и каштан, а под каштаном — родник.

— Звонкий Ключ, — сказала тётя Валя. — Все остальные спрятаны, а этот — прямо на площади. Дети бегают вокруг него летом. А зимой он всё равно звенит подо льдом. Красиво звенит. Тоненько так.

— Я вчера слышала. Вечером. Какой-то звук воды.

— Ну вот. — Тётя Валя кивнула так, как будто это всё объясняло. — Слышишь, значит.

Я хотела спросить — «значит» что? — но тут из комнаты раздался звук, похожий на стон умирающего лося. Алиса. Проснулась.

Она появилась в дверях кухни — помятая, в огромной футболке, с выражением лица, которое ясно говорило: «Я ненавижу всё, включая утро, этот дом и всех людей в радиусе ста километров».

— Это кто? — спросила она, глядя на тётю Валю.

— Это тётя Валя, — сказала я. — Бабушкина соседка.

— Батюшки, Алисочка! — Тётя Валя встала и понеслась к ней, как крейсер к маленькой лодке. Алиса отшатнулась, но было поздно — её обняли, поцеловали в макушку и усадили за стол. — Ты ж маленькая была, когда приезжала! А сейчас — красавица. Ешь пирожки.

Алиса посмотрела на пирожки так, как будто ей предложили съесть скорпиона. Потом — на меня. Потом всё-таки взяла пирожок. Откусила. И я увидела, как у неё дрогнули брови — совсем чуть-чуть, вверх. Удивление.

— Нормальные, — сказала она. Для Алисы это была высшая похвала.

Тётя Валя ушла через час — с обещанием вернуться вечером «с борщом, а то у вас шаром покати». Когда дверь за ней закрылась, на кухне стало как-то пусто. Как будто кто-то вынес из комнаты половину мебели.