Пока варится варенье (СИ) - Ан Ли - Страница 11

Через час варенье было готово. Разлила по банкам. Попробовала.

Вкусное. Сладкое с кислинкой, как положено крыжовнику. И — обычное. Снова обычное. Без глубины. Без того «чего-то».

Опять неудача.

Я не заплакала. Просто поставила банки на полку, рядом с вишнёвым, и вымыла таз. На полке стояло уже пять банок моего варенья — вкусного, честного, обычного. Без волшебства.

Вечером Алиса вернулась с прогулки — опять с Женей, опять розовая и растрёпанная.

— Мам, а можно Женя завтра к нам придёт? Она хочет посмотреть дом.

— Конечно.

Алиса кивнула. Увидела банки на полке.

— Опять варила?

— Да.

— Получилось?

Я помолчала. «Получилось» — если говорить о варенье. «Не получилось» — если говорить о том, чего я на самом деле хотела. Но как объяснить это четырнадцатилетней дочери?

— Получилось, — сказала я. — Просто не совсем то, что я хотела.

— А что ты хотела?

Хороший вопрос. Что я хотела? Доказать, что бабушка была права? Что варенье — не просто варенье? Что в этом городке, с его родниками и странными людьми, есть что-то настоящее?

— Пока не знаю, — сказала я.

Алиса взяла ложку, зачерпнула крыжовниковое варенье.

— По-моему, вкусно, — сказала она. — Не парься, мам.

«Не парься, мам». Четырнадцатилетняя мудрость. Может быть, в этом и есть ответ — не париться. Не заставлять. Дать вещам случиться самим.

Но мамин голос в голове не отпускал: «Ты прячешься, Мариша. Ты всегда пряталась».

Я вымыла посуду, закрыла окна и легла. Ночь была тёплая, звёздная, и из сада пахло крыжовником — кисловатым, колючим, упрямым. Как я.

Завтра, подумала я. Завтра попробую не прятаться. Хотя бы попробую.

Но пока — спать. Спать, и пусть снится кухня, и солнце на полу, и бабушкин голос, который поёт то, чего я пока не умею.

Глава 11

Тропинки

Женя пришла утром и увела Алису.

Не спросила — сообщила. Встала под окном мансарды и крикнула:

— Алиска! Собирайся! Тимка нашёл место, где ежевика!

Алиса высунулась в окно — волосы дыбом, глаза сонные.

— Который час?

— Восемь! Потом жарко будет, пошли!

Алиса посмотрела на меня — я стояла во дворе с лейкой, поливала помидоры. Я пожала плечами: решай сама. Она исчезла в окне, через пять минут выскочила из дома — в шортах, в кроссовках (уже не белых, давно не белых), с волосами, собранными в хвост.

— Я к вечеру!

— Телефон возьми!

— Взяла!

И убежала. Калитка хлопнула, и за забором зазвучали голоса — Женин, громкий и быстрый, и ещё один, тихий. Тима. Он ждал за углом — не у калитки, а именно за углом, как будто боялся попасться мне на глаза. Или Алисе на глаза. Или вообще кому-нибудь.

Я стояла с лейкой и улыбалась. Три подростка, раннее утро, ежевика. Нормальное лето. Такое, каким оно должно быть в четырнадцать лет — не в телефоне, а ногами по траве.

День был пустой — в хорошем смысле. Без дел, без звонков, без тетрадки. Я решила дать себе выходной от тетрадки и экспериментов. Просто жить. Помидоры, стирка, книжка на крыльце. Нормальная жизнь нормальной женщины в ненормальном городке.

К обеду стало жарко, и я пошла на почту — вторник, привоз. Продуктовый фургон стоял у крыльца, и вокруг него толпился народ: бабки с сумками-тележками, Нинка из администрации, мужик в камуфляже, которого я видела впервые. Очередь двигалась медленно, потому что водитель фургона — толстый весёлый дядька — знал всех по имени и с каждым разговаривал.

— Мариночка! — Тётя Валя вынырнула из толпы. — Ты за молоком? Бери два литра, в прошлый раз свежее было, не кислило.

— Спасибо.

Я встала в очередь. Впереди стоял мужик в камуфляже, за мной — женщина с ребёнком, и вдруг кто-то сказал:

— Здравствуйте.

Андрей. В джинсах и футболке, с пакетом в руке, без Сергея. Выглядел он иначе — проще, моложе. Щетина, загар на носу. Как будто городок на него тоже действовал — размягчал, убирал городскую жёсткость.

— Здравствуйте, — сказала я.

— Тоже за продуктами?

— Тоже.

Мы стояли в очереди рядом, и это было неловко и одновременно нормально — два человека в маленьком городке, где все стоят в одной очереди и деваться некуда.

— Я был у Кузьмича, — сказал Андрей. Тихо, чтобы очередь не слышала.

— И как?

— Не открыл. Тима сказал — дед не хочет разговаривать.

— Понятно.

— Я не собираюсь его выселять.

Я посмотрела на него.

— Но ваш проект предполагает именно это.

— Проект можно изменить. Я сказал на собрании — это не окончательный вариант.

— Это вы сказали. А ваш партнёр — он тоже так считает?

Андрей промолчал. Очередь сдвинулась. Мы сделали шаг вперёд — одновременно, как в танце, которого никто не хотел.

— Сергей — не мой партнёр, — сказал он наконец. — Он представляет инвесторов.

— И инвесторы хотят парковку на месте садов.

— Инвесторы хотят прибыль. А я хочу, чтобы городок жил. Это не одно и то же, но пока нам по пути.

— Пока, — повторила я.

Он посмотрел на меня — внимательно, как будто прикидывал, сколько мне можно рассказать.

— Марина, — сказал он. — Я не враг. Я понимаю, что так это выглядит. Приехал чужой, хочет всё перестроить. Но я видел, что бывает, когда никто не приезжает и ничего не строит. Пустые дома. Заколоченные окна. Кладбище, которое растёт быстрее, чем посёлок.

Сосновка. Он снова говорил о Сосновке, не называя её. Она была в каждом его слове — как бабушка была в каждой моей банке варенья.

— Я понимаю, — сказала я. И поймала себя на том, что это правда. Я действительно понимала. Не соглашалась — но понимала.

— Спасибо, — сказал он. Просто, без подтекста.

Подошла наша очередь. Мы купили продукты — он молоко и хлеб, я молоко и сахар, — и вышли на солнце.

— Сахар, — сказал Андрей, глядя на мой пакет. — Много сахара.

— Варенье.

— А. Мне говорили. Вы продолжаете бабушкино дело?

— Пытаюсь.

Он кивнул — серьёзно, без иронии. И пошёл в сторону администрации. Я — в сторону дома. На полпути обернулась. Он тоже обернулся. Мы оба быстро отвернулись — как школьники, которых поймали.

Глупо. Мне тридцать восемь лет, а я оборачиваюсь на мужчину у почты.

Алиса вернулась к пяти — красная, исцарапанная, с пластиковым ведёрком ежевики.

— Мам, ты не поверишь, — сказала она с порога. — Мы нашли заброшенную мельницу. Старую, каменную, у реки. Там колесо ещё стоит, деревянное. Тима говорит, ей лет двести.

— Тима много знает.

— Он тут вырос. Он каждый камень знает. — Она осеклась, как будто сказала лишнее, и быстро добавила: — Ну, в смысле, Женя тоже знает. Они оба знают.

Я спрятала улыбку.

— Ежевику будешь мыть?

— Ага. Мам, а из ежевики можно варенье?

— Можно.

— Свари. Женя никогда не ела домашнее ежевичное. Представляешь?

Я представляла. Девочка, которая выросла в городке с волшебными родниками и ни разу не ела домашнее ежевичное варенье. Потому что мама работает одна на двух работах, и ей не до варенья.

— Сварю, — сказала я.

— Только вкусное, ладно? Без экспериментов.

Без экспериментов. Без попыток сделать его волшебным. Просто — ежевичное варенье для подруги дочери.

Я варила его вечером. Ежевика, сахар, немного лимонного сока — простой рецепт, не из тетрадки. Мешала, слушала, как Алиса наверху рассказывает Жене по телефону про мельницу (хотя они были там вместе — но в четырнадцать лет обсудить заново важнее, чем пережить впервые). Не пела. Не думала о родниках и рецептах. Просто варила — для Жени, для Алисы, для вечера, для того, чтобы в доме пахло ежевикой и жизнью.

Разлила по банкам. Попробовала. Вкусное. Обычное вкусное ежевичное варенье.

А может, и не совсем обычное — потому что когда я закрывала последнюю банку, мне показалось, что на кухне стало чуть теплее. Совсем чуть-чуть. Как будто дом вздохнул.