Июнь 1941 года. Книга 3 (СИ) - Махров Алексей - Страница 35

— Ноги… не могу… ноги, — простонал немец, глядя то на меня, то на Зимина. — Я ранен. Не могу идти. Не стреляйте.

— Ползи, — приказал я.

— Не могу, — поморщился немец и сдавленно застонал. — Помогите. Я всё скажу.

Я ухватил его за воротник и рывком вытащил из — под грузовика на дорогу. Он закричал от боли, вцепился пальцами в рану, выгнулся, но сопротивляться не стал. Ноги у него действительно были перебиты. Оружия при нём не было, но я всё равно перевернул его на бок, быстро ощупал карманы. Нашёл складной нож, выкинул его в сторону, сорвал ремень с подсумками и отбросил к обочине.

— Ты кто такой? — нахмурился Зимин.

Немец судорожно сглотнул, попытался приподняться на локте, снова упал и задышал часто, с присвистом.

— Я скажу, — торопливо выдавил он. — Всё скажу. Не убивайте.

Я присел перед ним на корточки так, чтобы он видел моё лицо и ствол автомата.

— Унтер — офицер Беккер, — прохрипел немец. — Я переводчик из штаба третьей танковой дивизии.

— Переводчик? — удивился Зимин, сощурившись. — И что ты здесь делаешь?

— Меня послали… командование, — Беккер запнулся, глянул на меня и Зимина, снова заговорил, только быстрее. — Прикомандировали к поисковому отряду. Приказ был искать колонну русских грузовиков, которые ночью прорвались из Малориты. Догнать, остановить, захватить.

— Зачем мы вам понадобились? — Зимин наклонился ближе.

— Мы решили, что это вырвался штаб стрелковой дивизии! — взвизгнул унтер.

— Штаб семьдесят пятой дивизии, — медленно повторил я, чувствуя, как куски прежних событий соединяются в новую картину. — Значит, вы думали, что гонитесь за штабом?

— Да, — выдохнул Беккер. — Перед прорывом ваша артиллерия обстреляла заслон. Потом пехота расчистила путь. Раз для проезда грузовиков предприняли столько усилий, значит, в них везли что — то чрезвычайно ценное. Старших офицеров. Документы. Карты.

— Дебилы, бл… — усмехнулся я одними губами. — Хорошо еще, что про какую — нибудь золотую казну не вспомнили

— Сколько вас было? — спросил Зимин. — Здесь, в грузовике и всего, во всём поисковом отряде?

Унтер закрыл глаза, будто надеялся, что вопрос исчезнет, если он не станет на нас смотреть.

— Говори! — прорычал Зимин.

— Два взвода, сорок восемь человек, — быстро произнёс Беккер. — Два мотоцикла, броневик, два грузовика… Но утром на нас напали русские. Много людей погибло, почти вся техника была повреждена. Командир, оберлейтенант Корф, собрал уцелевших и повел в погоню. Он очень сильно разозлился. Не ожидал нападения… было так… много убитых.

— И сколько вас осталось после утреннего боя? — спросил я.

— Всего двадцать два человека, — выдохнул Беккер. — Включая меня и Корфа. Один грузовик смогли починить. Только один. Остальные машины… нет. Нельзя было идти назад. Оберлейтенант был очень зол. Он сказал, русские далеко не уйдут. Мы должны догнать. Должны выполнить приказ.

— И вы погнались, — усмехнулся Зимин без веселья. — На одном грузовике. За колонной, которую считали штабом дивизии. Хороший у вас офицер… был. Грамотный, сука.

Беккер содрогнулся. Он понимал русский язык достаточно хорошо, чтобы услышать в этих словах не шутку, а приговор. Ветер шевелил пшеницу у обочины, гонял пыль вокруг колёс «Мерседеса», перебирал рваные края брезента. Где — то в поле щебетали птицы, как будто в мире не было войны.

— Кто ещё знает про колонну? — спросил я.

— Штаб третьей танковой дивизии знает, — унтер сглотнул.

— Еще кто? — надавил голосом Зимин.

— Не… Не знаю, — Беккер попытался пожать плечами, и скривился от боли.

— Отряд у Клёнников знает? — Зимин резко наклонился к нему.

— У Клёнников? — немец моргнул. — Точно не скажу. Но вряд ли. Там же передовой отряд для обеспечения фланга. У них своя задача.

— А какая у вас была связь? — спросил я. — Вы доложили командованию об утреннем нападении?

— Связь… — вздохнул Беккер. — Связи не было. Рацию нам не дали, не сочли необходимым.

Я переглянулся с Зиминым. Это было важно. Очень важно. Значит, подмоги не будет. Ни со стороны Малориты, ни со стороны Клёнников. Никто не расскажет, что видел нас. Никто не приведёт по нашим следам новую погоню. Поисковый отряд просто сгинет в дремучих лесах.

— Повтори, — потребовал я. — Здесь все, кто уцелел после утреннего боя?

— Да, — дрожащим голосом подтвердил унтер. — Кто остался после вашего нападения — все здесь. Оберлейтенант Корф. Солдаты. Я… я последний. Больше никого нет.

— Больше нет, — медленно произнёс Зимин, словно пробуя эти слова на вкус. — Слышишь, Вовка? Больше нет.

— Слышу, — кивнул я. — Этот унтер — последний.

По лицу Беккера прошла мелкая дрожь. Он посмотрел на меня, и в этом взгляде было уже не только желание жить, но и ясное знание, что жить ему осталось недолго.

— Я сказал всё, — залепетал он. — Всё сказал. Я переводчик. Я могу быть полезен. Я могу ещё много всякого рассказать. Я знаю немецкие части. Я помогу. Не надо убивать. Я не стрелял. Я под машиной был.

— Под машиной ты прятался, потому что сыкло, — процедил Зимин. — А до этого преследовал нас вместе со всеми.

— Я выполнял приказ, — закричал унтер. — Вы не имеете право! Я военнопленный!

Я посмотрел на дорогу, на трупы, на разбитый 'Мерседес. Поискового отряда немцев больше не было. Угроза, нависавшая над нами со вчерашнего дня, перестала существовать. Но цена оказалась такой, что радоваться было нечему.

Унтер следил за мной расширенными глазами.

Разговор закончился. Возиться с этим утырком, оказывая ему медицинскую помощь, было бессмысленно. Ничего особо ценного он нам больше не расскажет. Я приставил ствол автомата к его переносице и нажал спусковой крючок. Спокойно, буднично, словно смахнул со стола назойливую муху.

Беккер дёрнулся и затих.

Седых за моей спиной шумно выдохнул. Зимин не произнёс ни слова, только медленно кивнул.

— Надо убираться, — хрипло произнёс сержант. — Смирнов и Недвигин ждут новостей.

— Тело Толика надо забрать, — глухо проговорил Седых.

— Конечно заберём, Мишка, — мягко отозвался Зимин, хотя лицо у него оставалось каменным.

Мы подошли к Платову. Он лежал на спине, у обочины, с лицом, на котором смерть уже сгладила черты. Пшеница рядом шевелилась, касаясь его плеча, словно поле просило оставить тело здесь. Я присел, стряхнул с его гимнастёрки несколько колосков, застрявших в складках ткани, и вдруг вспомнил, как он говорил, что Смирнов приказал ехать за грузовиком осторожно. Осторожно не вышло. Он сделал всё правильно, вовремя успел, спас товарищей, и всё равно получил пулю от недобитого врага.

— Прости, Толик, — прошептал Седых, опускаясь рядом. — Прости, друг. Это я виноват, надо было по сторонам смотреть.

— Мы все виноваты, — проворчал Зимин, и его голос дрогнул. — Все, кто раньше времени решил, что бой кончился.

Мы втроём подняли Платова и усадили в коляску «Цюндаппа». Седых быстро, резкими движениями сдвинул пулемёт на вертлюге, чтобы он не давил прикладом на грудь покойному. Потом бережно прикрыл лицо погибшего товарища пилоткой.

— Я поведу, — Михаил поднял голову, и в его взгляде было упрямство, с которым спорить сейчас было опасно. — Я сам поведу.

— Справишься? — уточнил Зимин, всматриваясь ему в лицо.

— Справлюсь, — процедил Седых.

— Миша, только давай без дурости, — предупредил Зимин. — Понимаю, что у тебя сейчас внутри, но на дороге будь предельно аккуратным.

— Понял, — глухо отозвался Седых. — Ровно поеду.

— Хорошо, — кивнул Зимин и оглянулся на меня. — Вовка, пойдем на наш мотоцикл глянем. Мишка, а ты пока медпакеты собери и патроны. Карабины не бери, сними затворы.

Мы пошли по полю к валяющемуся на боку «Цюндаппу». Спокойно идти казалось странным. Всего десять минут назад эти колосья были нашим укрытием и ловушкой, спасением и клеткой. Сейчас они цеплялись за ноги, шуршали, равнодушно скрывали гильзы и кровь, Примятые полосы расходились в разные стороны, показывая, где мы падали, где ползали, где стреляли. По этим следам можно было читать бой как карту, если только у человека хватило бы желания вглядываться.