Июнь 1941 года. Книга 3 (СИ) - Махров Алексей - Страница 23

— Идем на новый прорыв. Перед вами пойдут броневик и мотоциклы. Они расчистят дорогу. Вы едете сразу за ними. Услышите стрельбу — не останавливаетесь. Услышите взрывы — не останавливаетесь. Машину качнёт, кто — то в кузове закричит, по борту ударит пуля — не останавливаетесь.

Люди стояли полукругом, в грязных гимнастёрках и окровавленных халатах, с серыми от усталости лицами, и слушали комдива так, словно он объяснял правила выживания. Недвигин сделал паузу и продолжил другим тоном.

— Мужики, за вашими спинами лежат раненые. Они сами себя не вывезут. Врачи их на руках не вынесут. Если кто дрогнет, испугается, нажмет на тормоз — погибнут все.

— Поняли, товарищ генерал, — ответил за всех самый старший из водителей, и остальные закивали, не пытаясь изображать бодрость, потому что бодрости в них уже не осталось, зато оставалось упрямство, а на войне оно порой важнее.

Врачи выслушали приказ с той профессиональной злостью, которая появляется у медиков, вынужденных лечить людей в грязи и под пулями. Рябинин быстро прошёл вдоль грузовиков, проверяя, как закреплены носилки, кому нужно дать воды перед рывком, кого нельзя трогать, кого надо поддержать, чтобы не сорвался. Медсёстры склонились над ранеными, объясняя им, что сейчас будет трясти, что надо потерпеть, что нельзя пытаться подняться и смотреть, куда их везут, что крик не остановит машину, потому что остановка хуже боли.

Я не слышал всех их слов, но видел движения: пальцы, поправляющие бинты и проверяющие узлы, руки, подносящие флягу к пересохшим губам и подкладывающие под голову плащ — палатку. В такие минуты понимаешь, что война это не только бой — это еще и тяжелая незаметная работа множества людей, одни из которых держат руль, другие меняют повязки, третьи наливают воды.

— Вовка, мы готовы, — сказал Зимин. — Ты идешь головным. Главное — держись спокойно, уверенно. Двигайся не быстро и не медленно. Я еду за тобой метрах в двадцати. Платов следом. Если ты открываешь огонь, мы сразу поддерживаем.

— Я всё понял, Зима, — ответил я. — Ты только смотри, чтобы мотоциклы не перекрыли дорогу. Как только уничтожим пост — сразу к обочине. Броневик я тоже загоню подальше. Поставлю так, чтобы Панкратов держал всю поляну.

— Что будешь делать, если немецкий броневик оживёт раньше, чем наши грузовики пройдут? — деловито уточнил Зимин.

— Тогда Панкратов будет бить по смотровым щелям и по солдатам вокруг, — подумав пару секунд, сказал я. — А вы долбите их всем, что есть. «Бомбочки» должны сбить им прицел. Броню они, может, и не возьмут, но если заряд рядом с машиной рванёт, экипажу будет не до красивого выезда на дорогу.

— Слушаю тебя, и всё больше понимаю, что план действительно дрянь, — Зимин устало усмехнулся и покачал головой.

— Ты сам сказал, что остальные хуже, — в ответ усмехнулся я.

— Я много чего говорю, Вовка, — ответил Зимин. — Не всё надо запоминать. Ладно, погнали! Заводи!

Глава 11

Первые сотни метров мы проехали молча, и от этого я невольно напрягся, потому что всякий раз, когда война давала мне несколько спокойных секунд, в голове успевали проснуться ненужные мысли.

Через узкую смотровую щель я видел серую предрассветную чащу, мокрые листья кустарника, в которых оседали клочья тумана, стройные стволы сосен, вытянутые вверх, как колонны какого-то лесного храма. И при этом отчетливо осознавал, что впереди нас ждут не благостная утренняя тишина, свежий воздух и пение птиц, а немецкие солдаты, которых послали найти нас и уничтожить.

Броневик шёл ровно, без рывков. Я держал ногу на педали газа так осторожно, словно под подошвой у меня был не стальной рычаг, а натянутый нерв, и каждое неверное движение могло его порвать. Слишком быстрая езда показалась бы немцам опасной, слишком медленная — нерешительной. А нам надо было сыграть спокойную, собранную, немного сонную уверенность людей, привычно перемещающихся по захваченной земле и давно понявших, что всё живое вокруг либо подчиняется им, либо лежит в канаве.

Я не видел мотоциклы за кормой, но слышал их двигатели: один чуть глуше, другой резче, оба держались на положенном удалении и не отставали. Где-то ещё дальше, за изгибами просёлка, двигалась основная колонна, и её звук пока сливался с нашим.

Панкратов застыл в башне, как изваяние. Немецкая каска сидела на нём чуточку выше, чем надо, но первое впечатление это не портило. Я не знал, реально ли он спокоен или хорошо себя контролирует, но был уверен — в нужный момент он не подведет. Матвей давно стал для нашего отряда полноценным боевым товарищем, множество раз выручавшим в схватках с врагом.

Однообразный пейзаж вокруг скрадывал пройденное расстояние, поэтому, как бы я не ждал контакта с противником, он появился внезапно — за очередным изгибом дороги возник тёмный, низкий, угловатый силуэт мотоцикла.

Первый «Цюндапп» стоял на обочине, топчущийся рядом часовой повернул голову на звук двигателей, машинально сняв карабин с плеча. Пулеметчик в коляске, как мне показалось, проснулся от шума, и сразу положил руки на свой «МГ». Ствол пулемета был развернут точно в нашу сторону. Второй мотоцикл стоял чуть дальше, прикрывая противоположный сектор. И часовой возле него только начал разворачиваться. По их неторопливым движением было заметно — они ещё не поняли, что мы враги, и реагировали на наше появление довольно спокойно — с ходу, как я и рассчитывал, открывать огонь не стали.

За постом начиналась поляна. Трехосные грузовики «Мерседес» немцы отогнали к берёзовой роще, метров за пятьдесят от дороги, и в предрассветном сумраке их тентованные кузова выглядели как сараи. «Sd.Kfz. 221» стоял перед ними, как защитник, повернутый немного боком, так что с этого ракурса я видел его нос, правый борт и башню. Двигатель у него не работал, но от этого он не стал менее опасным. Даже неподвижная железная коробка с пулеметом могла устроить локальный Армагеддон в радиусе ста метров. Солдаты на поляне ещё не успели подняться — возле дальнего «Мерседеса» маячили две фигуры, что-то ковырявшие у колеса и поднявшие головы при нашем приближении.

Тревогу никто не поднял.

Ближний часовой лениво сделал шаг вперёд и поднял левую руку, ладонью к нам, требуя остановиться. Другой рукой он держал карабин, стволом вниз.

До него оставалось не больше тридцати метров.

Я полностью отпустил газ, давая машине сбросить скорость, чтобы это походило на послушное исполнение законного требования часового. Он шагнул еще раз, и теперь я отчетливо видел его лицо, вытянутое, небритое, с тёмными провалами под глазами. Солдат был уставший, злой и настороженный, но не испуганный. Его рот начал раскрываться, и я понял, что сейчас он что — то крикнет.

Двадцать пять метров.

Для пулемёта это дистанция, на которой не промахиваются даже криворукие.

А Панкратов криворуким не был.

Над головой рявкнул «МГ», и вся наша «хитрая» маскировка слетела в один ослепительно быстрый миг. Ближнего часового развернуло от первой очереди, он упал на дорогу, будто из него вынули кости. Пулемётчик в первом «Цюндаппе» погиб через секунду — пули прошили его грудь и отбросили на борт коляски. Второй часовой, стоявший у дальнего мотоцикла, успел вскинуть карабин, но цепочка земляных фонтанчиков, резво рванувшая в его сторону, прошлась впритык, и он рухнул навзничь, раскинув руки.

Почти одновременно за спиной заработали пулемёты Круглова и Седых. Их очереди прошлись по второму «Цюндаппу», а потом сместились на поляну, где возле берёз начали вскакивать немцы. Зимин и Платов объехали меня и встали на обочине, как и было условлено, оставляя проезд свободным для грузовиков.

Я тоже съехал с дороги и провёл броневик вперёд на десяток метров, встав так, чтобы Панкратов получил широченный сектор стрельбы по вражеской стоянке. Теперь наш башенный пулемёт мог бить по любой цели в зоне видимости. Чем Матвей с упоением и занимался — он успел сменить «улитку» и долбил длинными очередями по мечущимся на фоне березок немцам. Внутри броневика стало жарко от пороховой гари. В узкую смотровую щель я с трудом видел, как возле грузовиков встают и падают фигурки солдат — словно жестяные мишени в призовом тире.