Июнь 1941 года. Книга 3 (СИ) - Махров Алексей - Страница 20

— Справится, если не заставлять его мудрить, — ответил я. — Тут всё просто. Только пусть в сторонке это делает, а Кулешов подсветит.

Перепоручив задание, я вернулся к броневику и занялся тем, что мог проверить сам: рычаги подвески, шины, уровень масла и топлива, место для автомата. Панкратов наверху возился с башенным пулемётом, набивал патронами ленты, и периодически гладил ладонью металл ствольной коробки, словно хороший мастер свой лучший инструмент.

К двум часам ночи колонна была готова к движению: двигатели проверили, раненых уложили, костры залили, угли присыпали землёй, воду во флягах разнесли по машинам. Рябинин с серым лицом и красными глазами последний раз прошёлся вдоль грузовиков, проверяя повязки.

Вслед за ним колонну обошел Недвигин — не для проверки гаек и повязок, а потому, что людям надо было видеть: генерал с ними.

— Вовка, движемся как договорились, — сказал Зимин, подойдя к люку броневика. — Мы с Толиком Платовым впереди, ты сразу за нами. Не гоним, едем спокойно. Если что увижу — поднимаю руку и останавливаюсь.

В коляске его мотоцикла сидел с пулеметом Петя Круглов, в мотоцикле сержанта Платова — Мишка Седых.

Наконец прозвучала команда и лесная тишина сменилась гулом двигателей. Узкие полоски света из закрытых чехлами фар выхватили из темноты кусты, сосны, ели, узкий «тоннель» просеки.

Мы выехали с вырубки медленно, почти на ощупь, осторожно повернули на просёлок. Двигались со скоростью около двадцати километров в час, внимательно глядя вперед. Лес по сторонам казался глухой стеной, чёрной снизу и серой наверху — через час небо над вершинами начало светлеть.

Когда на востоке появилась багровая полоска, Зимин вдруг поднял левую руку и затормозил. Платов почти синхронно повторил его маневр.

Я сразу убрал ногу с педали газа, дал броневику докатиться до них и остановил машину едва не уперевшись бампером в зад мотоцикла. Заглушил двигатель и тишина ворвалась в уши влажным шорохом леса, потрескиванием остывающего металла, и далёким, едва различимым гулом основной колонны.

Зимин слез с мотоцикла, встал посреди дороги и некоторое время смотрел не вперёд, а на левую обочину, где в сумраке виднелась неровная масса кустов и просвет между стволами. Платов тоже спешился, а Седых и Круглов остались на местах, слегка пригнувшись к прицелам пулеметов. Панкратов в башне даже не пошевелился, только металл под его весом едва заметно скрипнул.

— Вовка, Толя, идите сюда, — позвал Зимин.

Я выбрался из броневика и подошёл к нему вместе с Платовым.

— Что, Зима? — спросил я, посмотрев в том же направлении, что сержант: на стволы берез у обочины.

— Тут два дня назад телега застряла, — сказал Зимин, очерчивая рукой в воздухе пространство три на три метра. — С мертвым стариком. Помнишь, Вовка? Я это место не сразу узнал. Темно, зараза. Но вот там берёза с раздвоенным стволом, а дальше дорога на подъем идет.

— Ты прав, Зима, очень похоже, — ответил я, подходя поближе и присматриваясь к деревьям. — Вон на коре царапины видны. Где телега осью зацепилась. А дальше, километра через полтора, будет большая поляна и берёзовая рощица. Там ещё две телеги стояли… И вся семья убитая вокруг них лежала.

— Если немцы дошли до той поляны, лучшего места для привала им не найти, — сказал Зимин. — Площадка там большая, вся техника влезет.

— Если так, то пост на дороге они выставят обязательно, — сказал Платов. — И если мы сейчас поедем дальше, они услышат звук наших двигателей раньше, чем мы что — нибудь разглядим.

— Значит, прогуляемся пешочком и посмотрим, — ответил Зимин, принимая решение остановить продвижение колонны. — Платов, остаешься здесь. Седых и Круглов у пулемётов, глаз с дороги не сводить. Когда наши подъедут, скажите им, чтобы движки заглушили.

— Хорошо, Зима, — сказал Платов, и в этом простом ответе было больше надёжности, чем в любой клятве.

Я машинально осмотрел автомат — как магазин сидит в горловине приёмника, в каком вырезе ствольной коробки находится рукоятка взведения затвора, ощупал висевшие на поясе подсумки, похлопал ладонью по «Вальтеру» в кармане брюк, погладил пальцем навершие финки в голенище сапога. Попрыгал, проверяясь на стук и бряк.

Зимин пошёл первым, вдоль обочины, слегка пригнувшись, стараясь не наступать на сухие ветки. Через каждые пятьдесят метров он замирал на несколько секунд, прислушиваясь. Но вокруг пока что были тихо.

Я шёл в десятке шагов за ним, стараясь не смотреть ему в спину, а глядеть вперед. Вскоре глаза привыкли к сумраку, и я перестал путать темные пятна кустов с засевшими у дороги врагами.

Просёлок незаметно шел на подъём, и воздух постепенно изменился, стал чуть свежее, как бывает перед открытым местом, где лес уже не держит тепло.

Сначала я уловил запах, едва ощутимый, но чужой для ночной дороги: бензин, горячее масло, железо, влажная шерсть мундиров. Зимин медленно опустился на одно колено. Я тоже присел, и только после этого увидел впереди первый признак присутствия противника: узкую, тусклую полоску света, на миг скользнувшую по металлу и исчезнувшую, будто кто — то включил и сразу выключил фонарик. Затем из утреннего тумана постепенно проступила сама поляна и темные силуэты машин на ней.

Немцы встали на привал очень грамотно: грузовики отогнали к березовой роще, броневик поставили перед ними, прикрывая живую силу. Мотоциклы стояли возле дороги, стволы пулеметов в колясках смотрели в разных направлениях.

И что самое неприятное — возле мотоциклов прохаживались часовые. По одному возле каждого «Цюндаппа». И еще по одному солдату сидело в каждой коляске. Платов оказался прав — немцы выставили на дороге усиленный пост. Проехать мимо него без шума было невозможно.

Зимин некоторое время смотрел на немецкую стоянку, словно пытался выстроить в уме диспозицию ночного боя. В какой — то момент сержант чуть подался вперёд, всматриваясь в просвет между броневиком и мотоциклами, потом медленно повернул голову и глянул на край берёзовой рощи, где темнели немецкие грузовики, и только после этого дал знак: уходим.

Мы начали отходить так же осторожно, как подходили, только теперь каждый шаг давался труднее, потому что за спиной маячили немецкие часовые, и ствол одного из «МГ–34» был направлен в нашу сторону. Первые несколько шагов Зимин пятился, не выпуская из поля зрения поляну и пост, потом развернулся боком, пошёл приставным шагом вдоль кустов, выбирая места, где земля была мягче и не хрустели сухие ветки. Каждые десять секунд он останавливался, поворачивая голову к поляне, будто проверял, не пошёл ли кто — нибудь за нами. Но немцы оставались на месте. И только один раз со стороны поста донёсся негромкий окрик, короткий и ленивый, обращённый, скорее всего, к своему соседу.

Когда поляна пропала в туманной дымке и вокруг нас сомкнулся лес, Зимин перестал красться. Он последний раз остановился, вслушался, посмотрел на меня и показал рукой направление — возвращаемся к своим. Дальше мы пошли быстрым шагом, всё ещё не выходя на середину дороги и стараясь держаться обочины.

Времени практически не оставалось: пока мы ходили в разведку, основная колонна уже должна была догнать передовой дозор. К тому же стремительно светлело.

Своих мы увидели издалека — сначала за изгибом просёлка показалась чёрная коробка броневика, потом стоящие рядом мотоциклы, и только через несколько шагов стал виден силуэт «Опеля». Двигатели машин были заглушены. Это сразу немного нас успокоило: был шанс, что немцы на посту пока не услышали шум приближающейся колонны.

Панкратов в башне повернул голову на наши шаги, но с места не сдвинулся. Круглов и Седых оставались у пулемётов в колясках. Платов, выйдя на середину дороги, махнул нам рукой. Зимин не стал задерживаться возле передовой техники, и сразу направился прямо к «Опелю», возле которого его поджидали Недвигин и Смирнов.

У генерала было лицо человека, которому очень не хочется услышать про новые трудности.

— Судя по твоему виду, Зимин, там полный трындец, — с горечью сказал Недвигин, когда мы подошли.