Чужие степи - часть одиннадцатая (СИ) - Ветров Клим - Страница 3

Охраняли лагерь три десятка наших бойцов. Я видел их — молодые, с автоматами на плечах, ходили вдоль проволоки, поглядывали внутрь. Лица не злые, спокойные, уверенные. На вышках застыли пулемётчики. Никто не торопился, никто не нервничал. Всё было под контролем.

Я постоял ещё минуту, глядя на эту картину. Потом развернулся и пошёл дальше, к ремонтной площадке.

Её организовали за бывшим машинно-тракторным двором, на месте старых складов. Клубы пыли, дым от сварочных аппаратов, перестук молотков и лязг металла — видно издалека. Работа здесь не прекращалась с самого утра и до глубокой ночи.

Все что требовало ремонта, и могло быть отремонтировано, стащили сюда. Основная часть битой техники пока просто стояла, но с десяток машин уже находились в процессе починки.

Я смотрел на эту картину и прикидывал в уме, что нам удалось собрать. Танков — штук двадцать целых, ещё десяток на запчасти. Самоходок —десяток. Грузовиков — десятка три, не меньше. Серьезная сила, если вдуматься.

Часть танков, те, что подбиты, но не сильно, чинили ускоренными темпами. Я видел, как мужики копошились вокруг T-IV и «Т-III», меняли траки, правили катки, проверяли пушки. Семь машин, говорили, будет готово через пару дней. Семь танков — это уже сильно. Особенно против того, что могло остаться у немцев.

Там же, но чуть в стороне, стояли те, что восстановлению не подлежали — горелые, с сорванными гусеницами, дырявыми бортами. Но и они пойдут в дело. Их закопают по башню на периметре, превратят в доты. Танк, вкопанный в землю, становится неприступной крепостью. Стрелять он может, а попасть в него сложно. Четыре штуки уже сажали в землю там, где был основной прорыв, на правом фланге.

Дальше стояли грузовики. Узкие, обтекаемые кабины, деревянные кузова, двойные скаты задних колёс, широкие решётки радиаторов. С десяток уже на ходу, готовые к выезду. Остальные разбирали, сваривали рамы, чинили мосты. Немецкая техника славилась надёжностью, но война своё взяла — многие машины прошли не одну сотню километров по бездорожью.

Пушки. Я перевёл взгляд туда, где под навесом стояли орудия. Противотанковые — длинноствольные «сорокапятки» и более серьёзные семидесятипятимиллиметровые, способные пробить почти любой танк, который мог появиться на горизонте. Полевые гаубицы с короткими стволами и массивными станинами. Несколько зенитных установок — в том числе знакомая двадцатимиллиметровая FlaK 38, с характерным треугольным лафетом и поднятыми для стрельбы упорами. Десятка три, не меньше. Есть рабочие, есть побитые, но все с хорошими шансами на восстановление.

На краю площадки работа шла особенно интенсивно. Там организовали что-то вроде конвейера — одни снимали детали с разбитых машин, другие тут же ставили на те, что ещё могли ездить.

Я смотрел и чувствовал какой-то странный, щемящий диссонанс. Мы хоронили мёртвых, а живые уже ковали новое оружие. Так было всегда. Так будет всегда. Война не ждёт, пока мы оплачем всех, кого потеряли. Она требует нового металла, новых стволов, новых колёс. И мы даём ей это. Потому что, если не мы — то кто?

Усталость навалилась внезапно. Я отошёл от площадки, присел на какой-то ящик, прислонившись спиной к холодной стене полуразрушенного склада. Руки дрожали, в голове гудело. Я достал сигарету, закурил, глядя на солнце. Дым смешивался с пылью и гарью, поднимался в синее небо.

А потом мир качнулся.

Даже не так — он просто исчез. Стена, ящик, запах сварки — всё смыло невидимой волной, и я оказался не на пустыре, а в театре. Старом, пыльном, с облупившейся позолотой на балконах и потрёпанным бархатным занавесом. Я попытался встать — не получилось. Тело было чужим, тяжёлым, прибитым к креслу.

— Ну что, дождались, — раздался голос откуда-то сверху.

На балконе, свесив ноги, сидел карлик в пёстром колпаке с бубенцом. Рядом с ним, паря в воздухе, замерло полупрозрачное существо в балахоне. От него исходил слабый, фосфоресцирующий свет.

— Спектакль начинается, — сказало существо, и занавес медленно пополз в стороны.

На сцене ничего не было. Только темнота и тишина.

— Смотри, — приказал карлик.

Темнота начала светлеть. Я увидел карту. Живую, дышащую. Двенадцать огоньков, связанных тонкими, едва заметными нитями, пульсировали в пустоте. Еще один, тринадцатый, — слепил, как маленькое солнце.

— Тринадцать, — голос существа звучал торжественно и печально. — Все разные, все уникальные. Все живые. Когда-то были.

— А теперь? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Теперь остался один, — карлик спрыгнул с балкона, приземлился рядом со мной. — Один живой мир.

— А остальные? — я показал на тусклые огоньки.

— Умирают, — сказало существо. — Медленно, но верно. Как деревья в засуху. Как цветы без воды. Как…

— Как розы без садовника, — перебил карлик и вдруг заговорил быстрее, горячее: — Представь, что ты садовник. У тебя есть тринадцать кустов роз. Самых редких, самых красивых. Ты ухаживаешь за ними, поливаешь, обрезаешь. А потом появляется зараза. Какая-то гадость, которая жрёт корни. И ты пытаешься спасти, лечишь, ищешь средство. А они всё равно гибнут. Один за другим. Понимаешь?

— Понимаю, — сказал я, хотя не понимал ничего.

— Не понимает, — вздохнуло существо. — Я же говорил, с ним надо иначе.

— А что иначе? — карлик дёрнулся, бубенец на колпаке жалобно звякнул. — Я ему про розы, про садовника. Красиво же, понятно!

— Ему нужен не садовник, — существо опустилось ниже, его балахон колыхнулся, и я почувствовал, как по спине пробежал холод. — Ему нужно знать, что он — садовник. Что эти розы — его розы. И если они умрут, ему негде будет больше сажать.

— А он не знает, что он садовник, — карлик скривился. — Он вообще ничего не знает. Он думает, он обычный человек. Который просто не умирает.

— Но это же неправда, — существо повернулось ко мне, и хотя лица под капюшоном не было видно, я чувствовал тяжёлый, пронизывающий взгляд. — Ты не просто не умираешь. Ты меняешься. Ты становишься тем, кем должен быть. Тем, кто может пройти там, где другие сгорят. Тем, кто может увидеть то, что другие не заметят.

— Я ничего не вижу, — сказал я. — И не понимаю.

— Потому что с тобой надо проще, — карлик сплюнул и вдруг начал меняться.

Расти, выпрямляться. Колпак съехал набок, превратился в вязаную шапку, пёстрый наряд расплылся, стал старым спортивным трико с вытянутыми коленями. Бубенцы на шапке трансформировались в кисточки, а кривые ноги выпрямились, обулись в шлёпанцы на босу ногу.

Передо мной стоял Серёга. Местный хулиган из моего детства, которого все знали, но никто не боялся, потому что всё, что он придумывал, обязательно выходило ему боком. Например однажды он пытался взорвать петардой общественный туалет и едва не утонул в дерьме.

— Слышь, — голос у него был сиплый, скрипучий. — В натуре, ты чё, не врубаешься? Огни эти, короче, горят. Один за одним — типа заражение такое, понимаешь? Зараза, которая жрёт всё подряд.

— И что?

— А то, этот яркий — последний, который не сгорел, — Серёга почесал пузо сквозь растянутую майку. — Но его тоже начнут жрать, если дыру не закрыть.

— Дыру?

— Ну типа, — он махнул рукой куда-то в сторону. — Щель, через которые всякая хрень лезет. Все они оттуда, погорельцы типа. Сваливают, короче, пока не сгорели. Как крысы, понимаешь? А яркий который — последний корабль, который ещё не тонет. И если его не защитить…

— Он утонет, — сказал я.

— Во! — Серёга хлопнул меня по плечу, довольный. — Дошло наконец.

— Не совсем, — существо снова заговорило, и его голос был тихим, но в нём слышалась сталь. — Ты должен не просто защитить. Ты должен закрыть. Навсегда. Чтобы никто больше не мог прийти. Ни оттуда, ни отсюда.

— А как? — спросил я.

— Найди то, что их связывает, — существо замолчало, будто подбирало слова. — Источник. Его след. Найди его — поймёшь, как закрыть дыру.

— Короче, найдёшь эту хрень, которая всё соединяет, и вырубишь её, — перевёл Серёга.