Чужие степи - часть одиннадцатая (СИ) - Ветров Клим - Страница 16

Я замер. Не дышал. Смотрел.

Глаза под веками дрогнули, забегали — быстро, хаотично, как у спящего, которому снится кошмар. Потом приоткрылись. Зрачки расширены, тусклые, но живые. Он моргнул раз, другой, сфокусировался на потолке. Губы шевельнулись, но звука не вышло.

— Сынок, — выдохнула Ольга.

Она сорвалась с места, подскочила к столу, схватила его руку — тонкую, бледную, с синими нитками вен. Прижалась щекой к его пальцам. Всхлипнула, но тут же закусила губу, будто боялась, что звук спугнёт чудо.

Я не двигался. Смотрел на Димкино лицо, на руки, на глаза. Искал признаки того, что пошло не так. Бешеный блеск? Слюна на губах? Бессмысленный взгляд?

Парень повернул голову — медленно, с усилием. Посмотрел на мать, потом на меня, потом снова на потолок.

— Мам? — прошептал он. Голос сел, сорвался, но в нём не было ничего чужого. Только удивление и слабость.

— Я здесь, — сказала Ольга. — Я здесь, родной.

Димка попытался приподняться, но сил не хватило — только дёрнул плечом, выдохнул и откинулся обратно.

— Где я? — спросил он. — Что… что случилось?

— Всё хорошо, — Ольга гладила его лицо, волосы, плечи. — Всё хорошо.

Я подошёл ближе. Встал так, чтобы свет из окна падал на него. Присмотрелся. Зрачки сужаются — на свету стали меньше. Лицо не перекошено. Руки лежат спокойно, пальцы не скрючены.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил я.

Он повернул голову ко мне. Глаза ясные, осмысленные.

— Странно, — сказал он. — Есть хочется. И… — он замолчал, прислушался к себе. — И ничего не болит.

— Что помнишь?

Димка нахмурился. Пауза затянулась.

— Я… я был в больнице. Меня привезли… там было темно. И жарко. Потом… — он сглотнул, — потом ничего. Совсем ничего. А сейчас… — он огляделся, увидел выбитое окно, облупившиеся стены. — Это не больница.

— Это не важно, — быстро сказала Ольга. — Ты жив. Ты жив, сынок.

Она принялась ощупывать его, будто проверяя, весь ли он. Дошла до повязок — бинты покрывали грудь, живот, левое плечо. Ольга потянулась к узлу, посмотрела на меня.

Я кивнул.

Она размотала бинты. Слой за слоем. Я смотрел, стараясь не дышать.

Первый слой — марля, сильно пропитанная кровью. Второй — чище, но всё равно грязный. Третий.

Под бинтами оказалась кожа. Чистая, целая, без единого шрама. Только бледность, которая быстро наливалась розовым, как у здорового человека.

Ольга замерла. Пальцы её дрожали, но она молчала. Смотрела на гладкую кожу, потом переводила взгляд на меня, потом снова на сына.

— Странно, — повторил Дмитрий. Он не видел, что под бинтами, но чувствовал. — Мам, у меня правда ничего не болит. Совсем.

Ольга не ответила. Она смотрела на меня.

Глаза её были мокрые, распахнутые, в них плескалось что-то такое, от чего мне захотелось отступить. Она медленно повернулась, встала на колени.

— Не надо, — сказал я.

Она не слушала. Она бросилась мне в ноги — тяжело, глухо ударилась лбом о доски, схватила меня за сапоги, прижалась лицом к голенищам.

— Ольга, встань, — сказал я. Голос сел. — Встань, слышишь?

Она что-то говорила — быстро, сбивчиво, неразборчиво. Только отдельные слова пробивались: «спасибо», «господи», «сын». Я нагнулся, подхватил её под руки, поднял.

— Встань, — повторил я. — Не надо этого. Не надо.

Она поднялась. Вцепилась мне в куртку, глядя в лицо. Губы её шевелились, но слов я уже не разбирал. Я видел только глаза — полные благодарности, надежды и такого облегчения, что смотреть на это было больно.

— Ты… — выдохнула она наконец. — Ты…

— Всё, — перебил я. — Идите. Уходите отсюда.

Я разжал её пальцы, отступил на шаг. Посмотрел на Димку — он приподнялся на локтях, глядя на нас с удивлением, но без страха.

— Забирай сына, — сказал я Ольге. — И никому. Никому не говори, что здесь было.

Она кивнула, быстро, часто, как заведённая. Подошла к столу, помогла сыну спуститься. Он стоял нетвёрдо, держался за неё, но стоял.

Они вышли. Я слышал, как скрипнули половицы, как затихли шаги в темноте.

Я остался один.

Сел на табурет, который стоял у стены. В комнате темно, только луна светит в окно, выхватывая пыль на полу, трещины на стенах, пустоту.

Ольга благодарила. Бросалась в ноги. Смотрела на меня как на бога.

А я думал об Олеге.

Он остался там. В той реальности, откуда я выскочил. Там где я его бросил.

Я смог воскресить его сына. Смог отдать свою кровь, свою силу, своё… не знаю, что это. Смог вернуть его с того света. Сделал это, не думая. Просто взял и сделал.

А Олега оставил.

Почему?

Я не знал. И это было хуже всего.

Глава 7

Посидев ещё сколько-то, я пошёл домой. Ноги двигались сами, голова была пустая, луна светила в спину, впереди тянулась длинная, черная тень. Я свернул за угол, к своему переулку. И тут что-то ударило меня сзади.

Удар пришёлся между лопаток, сбил дыхание, толкнул вперёд. Я не удержался, упал на колени, руки выставил вперёд, чтобы не расквасить лицо.

От второго удара ушел перекатом. В темноте мелькнуло лицо — белое, с провалами глаз, с перекошенным ртом. Я узнал его. Это бы тот немец, которого мы убили после укола.

Он замахнулся ножом — длинным, узким, блеснувшим в лунном свете. Я перехватил руку, ударил в ответ — попал локтем в ухо. Немец мотнул головой, но не отпустил, наседал, давил весом. Нож приближался к горлу, я держал, сколько мог, мышцы заныли, задрожали.

Он шипел что-то по-своему, но я не понимал.

Рванув в сторону, уходя из-под ножа, я ударил ногой в колено. Немец охнул — глухо, с хрипом, — пошатнулся, нож выпал, звякнул о камни. Я вскочил, перехватил его за шею, повалил на землю, навалился сверху, сжал пальцы на его горле. Он бился, вырывался, ногти царапали кожу, оставляя горячие полосы. Я стиснул зубы, держал, не отпускал.

Потом он вдруг обмяк, выдохнул — долго, со свистом, — и я почувствовал, как мышцы под моими руками расслабились, стали вялыми. Ослабив хват, я перевёл дыхание — и тут он рванул. Извернулся, выскользнул, как уж, оттолкнулся ногами от земли, вскочил и бросился прочь. В переулок, в темноту, между домами.

Я дернулся было за ним, но понял, не поймаю. Выпрямился, отдышался.

Зачем он приходил? Неужели отомстить? После того что случилось любой нормальный человек забьется куда-нибудь в угол, и будет торчать там пока не успокоится. А этот сразу в бой? Непонятно.

Но в любом случае теперь это проблема. В совпадения я не верю, и то что он каким-то образом выследил меня — факт.

Дома я долго не мог уснуть. Сидел на кровати, слушал, как тикают часы на стене, как ветер гуляет в сломанных воротах. Потом, уже под утро, всё же провалился в сон. Тяжёлый, липкий, полный теней.

Во сне, — наверное во сне, я открыл глаза и увидел деда. Он стоял перед кроватью, в своих лоскутьях, с палкой в руке. Только лица не было видно — вместо него серая муть, как в болотном мире.

— Дед? — спросил я. — Ты жив?

Он протянул руку — сухую, в коричневых пятнах.

— Верни, — сказал он. — Верни медаль.

Дедова медаль лежала у меня в куртке, во внутреннем кармане.

— Забирай, — сказал я.

Дед кивнул. Поднялся, подошёл к стулу, где висела куртка. Я не видел, как он достал медаль, но слышал, как звякнул металл. Потом он повернулся ко мне, и в серой мути лица я на секунду увидел глаза — живые, светлые.

— Не поминай лихом, — сказал он и просто растворился в темноте.

Я проснулся. Лежал, глядя в потолок, не понимая, что из того, что я видел, было сном. Потом вспомнил про медаль. Встал, подошёл к куртке, запустил руку во внутренний карман.

Пусто.

Потерял? Нет, когда вешал куртку, она была в кармане. Значит, дед на самом деле приходил. Значит, он жив. И хотя в этом мире само понятие жизни условно, данное открытие меня весьма порадовало.

Умывшись, и не найдя ничего чем можно было бы перекусить, я оделся и вышел на крыльцо. Солнце уже поднялось, но грело слабо. Во дворе было тихо — только ветер шуршал в ветвях карагача, да где-то неподалеку лаяла собака.