Двадцать два несчастья 9 (СИ) - Сугралинов Данияр - Страница 29

— Класс, что вовремя, молодец! Я Дима, редактор. Пойдем, покажу гримерку, а по дороге расскажу про формат и что да как у нас тут.

Мы пошли по коридору с низкими потолками, вдоль стен которого тянулись связки толстых кабелей и стояли тележки с аппаратурой.

— Сергей, у нас практически прямой эфир, займет все это часа два, — на ходу объяснял мне Дима. — Помимо тебя, в студии будет несколько гостей, плюс подключения по видеосвязи. Тон конструктивный, но острые вопросы к тебе обязательно будут, готовься.

— Понял, — кивнул я.

— Вот еще что, — добавил Дима, не оборачиваясь, огибая очередную тележку. — Ты наверняка знаешь наших ведущих — Андрея Валерьевича и Таисию, но, если нет, имей в виду, что Андрей Валерьевич ведет себя мягко, располагающе даже, а вот Таисия может жестко прессануть и уколоть, понимаешь?

— Конечно.

— Да не переживай, в целом все будет ровно.

Он подмигнул, я улыбнулся, но внутреннее напряжение начало нарастать. Не удивлюсь, если «все ровно» в понимании Димы значило, что бить меня будут аккуратно, так что синяков не останется.

Когда Дима свернул за угол, а я вслед за ним, мы оказались в длинном коридоре с рядом одинаковых дверей. Навстречу шел высокий, импозантный мужчина с серебристыми висками и в очень дорогом костюме. Он громко разговаривал по телефону, не замечая ничего вокруг:

— … ну какой он хирург, Леша, посмотри на его послужной! — воскликнул он. — Сначала задрипанная казанская больница, потом то ли райцентр, то ли вообще забитая деревня. Деревня, Леша!

Он прошел мимо, обдав нас волной приторного парфюма, а эмпатический модуль, активированный мной, показал его раздражение от того, что ему приходится объяснять такие, казалось бы, простые вещи.

Речь точно шла обо мне, и Дима, когда мы прошли дальше, решил пояснить:

— Это профессор Соколовский. Он тоже сегодняшний гость.

У кулера в конце коридора стояла женщина в цветастом платке и длинном просторном платье, щедро увешанная бусами. Она наливала воду, но, заметив нас, подняла голову и приветливо улыбнулась. Я кивнул ей не останавливаясь.

Дима завернул в следующий коридор, и через приоткрытую дверь одной из гримерок я увидел еще одну женщину в дорогих очках с тонкой оправой. На вид ей было лет сорок.

Дима распахнул следующую дверь и сказал:

— Сергей, располагайся пока тут. Это твоя гримерка. Есть вода, яблоки, печенье — не стесняйся, и, если что-то нужно, я в конце коридора. За пятнадцать минут до эфира зайду за тобой. А, и вот, — он вытащил из-под планшета сложенный вдвое лист, — тут гости и порядок, глянь, чтобы знать, кто будет кроме тебя.

— Добро, — взяв распечатку, сказал я и зашел внутрь.

Гримерка оказалась тесной комнатой с зеркалом во всю стену и круглыми лампочками по периметру. На столике стояли бутылка воды, пара одноразовых стаканчиков стопочкой и ваза с зелеными яблоками, пластиковыми на вид. Не успел я осмотреться, как в комнату ворвалась визажистка с кисточкой наперевес.

— Привет! — Она критическим взглядом осмотрела мое лицо, кивнула. — Вы и так нормально, просто чтобы не блестело… Присядьте.

Я сел, она поколдовала над моим лицом, похлопала пуховкой по лбу, носу, причесала немного пряди волос, сбрызнула чуть лаком, сказала «готово», улыбнулась и ушла. Из-за приоткрывшейся двери до меня донеслись чьи-то голоса, шаги, стук каблуков и заливистый смех.

А я, пожав плечами, взял яблоко и начал его задумчиво грызть. Потом развернул Димин листок, на котором были перечислены гости студии, причем с фотографиями: профессор Соколовский Платон Фомич — тот самый из коридора, которого я уже «имел удовольствие» слышать. Еще пригласили какую-то ведунью Агафью, а по совместительству целительницу и эксперта по народной медицине. Еще один особый гость программы — моя коллега, московский хирург, Ротт Дарья Викторовна. Были и другие фамилии, но уже без подробностей.

Оценив подбор гостей программы «о сельском докторе», я хмыкнул, сложил листок и убрал во внутренний карман пиджака.

Поразмышляв, решил позвонить родителям — просто чтобы отвлечься. Но стоило только дозвониться, как Вера Андреевна, мама Сереги, оживленно затараторила:

— А мы уже сидим и ждем вечера, сынок! По телевизору уже анонсировали, что будет про тебя программа! — И укоризненно добавила: — А ты молчишь!

— Да я сам понятия не имел, мам, — смутился я. — Вчера уже поздно было звонить, а сегодня с утра в институт ездил, к научному руководителю, замотался.

— Ну вот! — обвиняющим тоном заявила она. — Так бы пропустили! Хорошо, отец рекламу увидел, там тебя показывали! Мы уже и дяде Вене с тетей Розой рассказали, и Маргарите Павловне, и даже бабе Даше на Сахалин дозвонились, чтобы не пропустила, а она ведь глухая, только с пятого раза разобрала, что я ей хочу сказать…

— Мам, мам, погоди, — взмолился я, — я уже в Останкино, сьемки вот-вот начнутся. В общем, я позвонил, чтобы сказать вам с батей, чтобы вы лишний раз не волновались. Там меня, наверное, и ругать крепко будут, так вы не обращайте внимания, это специально делается, понимаете? Это же шоу…

— Да за что тебя ругать-то? — удивилась мама Сереги, но потом все же вспомнила, что ругать есть за что, и ахнула, начав причитать: — Ой, да что же люди-то скажут…

— Ладно, мам, папе привет. Вернусь расскажу, что да как. Пока.

Но только я отключился, как в гримерку заглянул Дима.

— Две минуты, Сергей, — сказал он и исчез, не дожидаясь ответа.

И вот только в этот момент меня прошиб озноб. Меня, который неоднократно выступал перед нобелевскими лауреатами и первыми лицами государств, который входил экспертные и общественные советы нескольких министерств, который только вчера без тени стеснения лихо гарцевал перед токсичными коллегами на конференции… в общем, на меня вдруг напал самый настоящий мандраж.

Как всегда в подобных ситуациях, я спокойно задышал по схеме 4−7–8 и нашел себе отвлекающее занятие — снял куртку, аккуратно повесил ее на спинку стула, но стул был на колесиках, так что куртка тут же перетянула спинку назад, и мне пришлось ее придержать, разгладил воротник. Потом критически посмотрел на себя в зеркало, ничего ужасного не нашел, понял, что за все плохое, что мне могут предъявить, по факту, отвечает Серега, а не я, так что совесть моя чиста. А раз так, то и мандражировать незачем.

Эти очень простые и такие привычные движения вкупе с мотивирующей установкой моментально привели меня в чувство. Быстрая самодиагностика показала, что сердце стучало ровно, разве что на удар–два быстрее обычного. Выпив полбутылки воды медленными глотками, я вышел из гримерки.

Дима уже ждал в коридоре и при виде меня качнул головой в сторону:

— Идем.

Он быстро двинулся вперед, да так, что я едва за ним поспевал. На этот раз прошли мы по узкому служебному проходу, где остро пахло нагретым пластиком и почему-то чесноком. У стены стояли двое техников с рациями. Над дверью в конце горела красная лампа «В ЭФИРЕ», и я поймал себя на том, что невольно замедлил шаг, хотя причин для этого не было.

Тут Дима открыл дверь, и в меня ударило светом, если так можно выразиться, причем жахнуло так, что вышибло дух и я зажмурился, потому что это было не освещение, а что-то физическое, как будто мне в лицо кто-то открыл духовку.

В тот же момент навалились аплодисменты, которые доносились откуда-то сверху и отовсюду, и я не понял, записанные они или настоящие. Впрочем, мне было все равно.

Когда глаза привыкли, осмотрелся: студия оказалась огромной, аж раза в три больше, чем я воображал, пока шел по коридору. Кто-то придержал меня за локоть и показал направление. Я кивнул и осторожно прошел к креслу, которое было жестким, с обивкой из кожзама и холодными подлокотниками.

Мне все еще хлопали, пока я пытался не суетиться и спокойно изучить обстановку. Напротив меня, чуть выше уровня глаз, висел монитор, на нем отображалось мое лицо крупным планом, а внизу бегущей строкой шел текст: «Доктор, за которого встала вся деревня».