Двадцать два несчастья 9 (СИ) - Сугралинов Данияр - Страница 10

— Не, не хватит. — Леха ткнул пальцем в меню. — Еще брускетты, вот эти, с вяленым мясом. И ребрышки, если есть. Есть же ребрышки у вас? — Он перегнулся через стол к официантке. — Ребрышки в меду?

Ребрышки были. Официантка записывала, еле поспевая.

Я глянул меню уже после того, как Леха все оттарабанил, и выбрал себе салат с тунцом и авокадо и куриную грудку на гриле. День объедаловки днем объедаловки, но совесть, помноженная на Систему, все-таки не позволяла добить организм жареными ребрышками после ужина с Ириной и обеда с Караяннисом. Но водка требовала закуски, так что выбрал меньшее из зол.

— Салатик? — Леха посмотрел на меня с выражением искренней жалости. — Серег, ты чего, на диете?

— Не мешайте человеку худеть! — потребовал я. — Лето близко.

— Зачем тебе худеть? — удивился Леха.

— Жениться хочу, — отмахнулся я.

— Ладно, больше нам достанется, — философски заключил он.

Когда графин оказался на столе, Леха глянул на него, потом на меня.

— Серега, ты же точно сегодня проставляешься? — спросил он.

— Проставляюсь, — подтвердил я. — Ни в чем себе не отказывай, Алексей!

— Блин, Серега, я тебя уже люблю! — Леха ткнул локтем Елисея. — Скажи, любим же?

— Любим, — с энтузиазмом подтвердил тот и для иллюстрации своей братской любви так активно закивал головой, что я забеспокоился, что она сейчас отвалится.

Сашка разлил всем, а я отказываться не стал, решив, что уж сегодня отступлю от всех правил, потому что когда проводишь время с сыном, наследником, то и умереть не жалко. Впрочем, после разовой пьянки оправиться я сумею — восстановил же как-то организм после нескольких лет беспробудного пьянства Сереги?

А Леха первым поднял рюмку.

— За знакомство! — провозгласил он. — И за Чехию, кстати, раз уж у нас тут международный формат.

— На здрави! — сказал Сашка по-чешски.

Мы чокнулись. Водка прошла мягко, и тут как раз подоспела еда. Официантка заставила полстола тарелками: колбаски призывно лоснились, бесстыдно отдавая жаром и чесноком, ребрышки блестели медовой глазурью, от крылышек шел густой дух паприки и дымка.

Леха сразу цапнул охотничью колбаску, откусил и закатил глаза — видимо, бутылка на двоих с Елисеем обеспечила ему зверский аппетит. Елисей подвинул к себе начос и методично окунал каждый треугольник в расплавленный сыр. Сашка надломил брускетту, а я подцепил вилкой кусок тунца и с удивлением обнаружил, что для паба салат оказался на удивление приличным.

Леха уже расспрашивал Сашку про Прагу, и вечер, казалось, катился по надежным рельсам. Все еще чинные, все еще приглядываются, но уже не совсем чужие.

Ко второму разливу разговор уже катился сам. Леха рассказывал, как они с Елисеем играли в танки и проспорили на пиво, Сашка хмыкал, говорил, что «фигня ваши танчики, то ли дело вовка!», и допивал свое темное, а я жевал гренку и с удовольствием слушал, потому что необязательный треп о ерунде оказался именно тем, чего мне так не хватало в последние недели.

Водка сгладила углы. Елисей, до того зажатый и тихий, начал вставлять ехидные и ржачные реплики, а к третьему кругу и вовсе разговорился.

— … и присылает в два ночи, — говорил он, аспирант Лысоткина, не глядя ни на кого, а крутя в пальцах зубочистку. — Переделай, говорит, таблицу. Переделываю. Утром, в полседьмого, присылает: снова не так, другой формат нужен. Опять переделываю. А потом на кафедре это показывают как его работу. Прикиньте?

Леха покачал головой, но промолчал, и по его лицу было видно, что слышит это не в первый раз.

— Зато закаляюсь, — сказал Елисей и попробовал улыбнуться. — Это опыт. Научный руководитель должен быть строгим, иначе какой из меня потом ученый. Так что я полностью одобряю методы Казимира Сигизмундовича.

Он задумчиво замолчал, будто сам не до конца верил в то, что произнес.

Сашка долил всем водки и сказал:

— Ну-у-у… За опыт!

Мы выпили, а я, поставив рюмку, сказал:

— Только, Елисей, это никакой не опыт. Опыт — это когда ты делаешь что-то по-другому и получаешь другой результат. А когда тебя жмут и ты терпишь — это привычка терпеть. Через год будешь терпеть еще лучше. Вопрос: зачем быть терпилой?

Леха перестал жевать сырную палочку и уставился на меня с полуоткрытым ртом. Елисей моргнул, и уши у него пошли от розового к темно-красному.

Сашка, до этого задумчиво двигавший по столу пивной бокал, вдруг поднял на меня глаза, и в них мелькнуло что-то похожее на интерес.

— А что делать-то? — тихо спросил Елисей.

— Для начала перестать называть это опытом, — ответил я. — Назови как есть: тебя используют. Лысоткин тебя использует. А дальше сам решишь.

За столом повисла тишина, в которой было слышно, как комментатор на экране радостно орет про заброшенную шайбу. Добавить мне было нечего, и я промолчал.

Елисей опустил глаза в рюмку, лицо его пошло пятнами. Леха наконец дожевал и ободряюще потрепал его по плечу.

Сашка откинулся на спинку стула и посмотрел на меня долго и оценивающе, как деловые люди смотрят на собеседника, прикидывая, серьезный перед ними человек или так, поболтать вышел. Видимо, решил, что серьезный, потому что едва заметно кивнул и допил пиво.

— Ладно, харэ тут кислячить! — Леха хлопнул ладонями по столу и подался вперед. — Пойдем в караоке, я знаю место тут недалеко на Маросейке, там по ночам вообще адский угар, ад и Израиль!

— В караоке? — переспросил Елисей с таким видом, будто ему предложили прыгнуть с парашютом.

— А поехали! — сказал уже поддатый Сашка.

Прозвучало это коротко и решительно. Я глянул на него и подумал, что в Чехии у него семья, бизнес и ответственность, а здесь, в полупустом московском пабе, можно просто быть Сашкой, который пьет водку с незнакомыми аспирантами и собирается петь всю ночь в караоке. А может, его еще и потянуло на приключения, что вполне вписывается в его характер.

— Тогда давай, Серега, закрывай счет! — потребовал Леха. — А в караоке уже мы с Елисеем, раз пошла такая пьянка!

Я подозвал официантку и попросил счет.

И мы поехали в караоке, пока даже не догадываясь, что готовит нам зимняя московская ночь.

Глава 5

В такси Леха сел впереди и сразу завел с водителем обстоятельный разговор про то, чего нам всем ждать от 2026 года, до которого оставалось всего ничего.

— Я вам так скажу, — рассудительно ответил водитель, не отрывая глаз от дороги. — Ничего хорошего ждать не надо. Тогда, если повезет, приятно удивитесь.

Леха счел это отличной жизненной философией и принялся развивать тему, а мы втроем устроились сзади, и Сашка оказался у окна. Он молча смотрел на проплывающие мимо московские улицы, и я тоже смотрел. По Маросейке я ходил сотни раз и сейчас узнавал каждый поворот.

В груди защемило от ностальгии по молодости и по прошлой жизни, но я отмел печаль. Не каждому дано начать жить заново, да еще и провести такой вечер с сыном!

Как я и ожидал, вкусы Лехи были непритязательны — караоке-бар оказался на втором этаже над шаурмичной. Мы поднялись по узкой лестнице и попали в длинный зал с низким потолком, где на маленькой сцене мигали цветные прожекторы, а из колонок долбил такой бас, что пол аж вибрировал под ногами. За столиками сидели три или четыре компании, и ближайшая к сцене девушка в блестящем платье как раз допевала что-то попсовое, запрокидывая голову на финальной ноте.

Леха даже не стал садиться.

— Бронирую микрофон! — крикнул он и полез к стойке с каталогом песен.

Мы заняли столик у стены, и я заказал себе минералку, потому что водка в пабе уже дала о себе знать и мне хватило ума притормозить. Сашка попросил виски, а Елисей колу… с виски. Или наоборот.

— За баб! — торжественно провозгласил Леха, когда нам все принесли. — За прекрасных, невыносимых, непостижимых женщин, которые нас бросают, мучают, не перезванивают и пишут «ок» вместо нормального ответа! За то, что они существуют! Потому что без них мы бы сидели дома в трусах, играли в танки и думали, что жизнь удалась. А с ними мы сидим здесь, пьем, страдаем и точно знаем, что жизнь — сложная штука. За сложную штуку!