"Зарубежный детектив 2026-10".Компиляция. Книги 1-10 (СИ) - Аткинсон Кейт - Страница 98

Солнце бесстрастно сунуло сквозь шторы палец, и Моут заметил у себя на руке «Ролекс» Мартина. Без двадцати пять. Мартину не нужны такие часы, он не похож на парня, который носит «Ролекс». Может, он ему их подарит? Еще вариант — «случайно» увезти их домой.

В голове снова прозвенел будильник, и Моут понял, что звонят на самом деле в дверь. Какого хера Мартин не открывает? Опять, на этот раз кнопку держали дольше. Черт! Он вылез из постели и спустился на первый этаж. Входная дверь была закрыта только на задвижку — вместо бесчисленных замков, щеколд и цепочек, на которые запирался Мартин, прячась от внешнего мира. В чем-то этот парень — как старая тетка. Практически во всем. Ричард Моут потянул дверь на себя, и в глаза ему ударил солнечный свет — почувствуй себя вампиром. На пороге стоял какой-то мужик, просто мужик, не почтальон и не молочник — в общем, не из тех, у кого есть право будить людей в такую рань.

— Что? Время — пять утра. Еще практически, блядь, вчера.

— Не для тебя, — ответил мужик и грубо толкнул его в дом. — Для тебя уже завтра.

— Какого?.. — вякнул Ричард Моут, когда тот швырнул его в гостиную.

Мужик был здоровый и с жутко распухшим носом, видать недавно подрался. Страшно гнусавый выговор — англичанин, интонация монотонная — Ноттингем или, может, Ланкастер. Ричард Моут представил, как дает описание мужика в полиции и говорит: «Я разбираюсь в акцентах, такая у меня работа». В начале девяностых он пробовал себя на актерском поприще, ему дали маленькую роль в сериале про полицейских. Он играл парня (тоже комика, так что не пришлось особо напрягаться), преследуемого сумасшедшей девицей, которая хотела его убить, и один из следователей говорил его персонажу, что для того, чтобы выжить, нужно думать как выживший, представлять себя в будущем, после нападения. Совет всплыл у него в голове, но он тут же вспомнил, что его герой пал-таки жертвой сумасшедшей преследовательницы.

На незнакомом психе были водительские перчатки, Ричард решил, что это, скорее всего, плохой знак. Из отверстий в перчатках выпирали костяшки, маленькие атоллы белой плоти, — Ричард подумал, что из этого может выйти неплохая шутка, особенно если приплести что-нибудь насчет бандитских наколок, но, как он ни пытался, оформить свою мысль во что-то связное, а тем более смешное не получалось. Псих вытащил откуда-то бейсбольную биту.

Все, что произошло потом, следовало бы показать в замедленном воспроизведении, без шумов, только музыкальное сопровождение — «Убийца-психопат» Talking Heads[196] или что-нибудь более пронзительное из классики, виолончель например, — Мартин в этом спец. Ноги у Ричарда Моута внезапно подогнулись, и он упал на колени. Он никогда не испытывал ничего подобного, о таком обычно слышишь от других, но никогда не думаешь, что с тобой это тоже может случиться.

— Отлично, — сказал мужик, — на пол, там тебе и место.

— Что вам нужно? — Во рту у Моута пересохло, он едва мог говорить. — Забирайте все, все. Все, что есть в доме.

Он в отчаянии перебрал в уме, что ценного есть у Мартина. Хорошая стереосистема и еще фантастический широкоэкранный телевизор — сзади в углу. Он указал онемевшей рукой на телевизор, увидел у себя на запястье «Ролекс» и попытался привлечь внимание грабителя к часам.

— Мне ничего не нужно, — ответил мужик очень спокойно (его спокойствие пугало больше всего).

У Ричарда зазвонил мобильник, разорвав возникшую между ними напряженную связь. Оба уставились на телефон — он лежал на журнальном столике, олицетворяя вторжение из внешнего мира. Моут прикидывал, сможет ли дотянуться, открыть телефон, прокричать звонившему, кто бы это ни был: «Помогите, на меня напал псих», втолковать, что не шутит, и продиктовать адрес (как в кино; он вдруг вспомнил Джоди Фостер в «Комнате страха»), но быстро понял, что это бесполезно, — псих тут же врежет ему по руке бейсбольной битой. Он даже представлять не хотел, какую боль может причинить этот бугай. Он заскулил, как собака, и услышал себя со стороны. Джоди Фостер была из теста покруче, она бы скулить не стала.

Телефон замолчал, и псих, усмехнувшись, положил его в карман и продолжил мелодию из «Робин Гуда».

— По мне, так все они там пидоры, — сообщил он Ричарду. — Не согласен?

Ричард почувствовал, как по бедру потекла теплая струйка мочи.

— Мне не понравилось, что ты сегодня учудил.

— На шоу? — Ричард не верил своим ушам. — Вы пришли, потому что вам не понравилось мое шоу?

— Ты так это называешь?

— Не понимаю. Я никогда вас раньше не видел. Так?

Ричарда никогда не заботило, обижает он людей или нет. Теперь его осенило, что, возможно, стоило быть повнимательнее.

— Стой на коленях и повернись ко мне.

— Хотите, чтобы я вам отсосал? — в отчаянии предложил Ричард, пытаясь изобразить воодушевление, несмотря на ватный язык и теплое пятно на трусах. На что он готов, лишь бы этот тип его не тронул? Пожалуй, на что угодно.

— Грязный ты ублюдок, — сказал мужик. (Хорошо, значит, на этот счет он ошибся.) — Я ничего от тебя не хочу, Мартин. Просто заткнись.

Ричард Моут открыл рот, чтобы сказать психу, что он не Мартин, что Мартин спит наверху у себя в комнате и он с радостью его туда проводит и что он может отделать битой Мартина, но смог выдавить из себя только: «Я — комик» — и псих запрокинул голову и расхохотался, так широко разинув пасть, что Моут увидел пломбы на задних зубах. Из его горла вырвалось рыдание.

— Это точно, кто бы, блядь, сомневался, — ответил мужик и быстро, быстрее, чем Ричард Моут себе это представлял, опустил биту, и мир Ричарда Моута взорвался, засверкав нитями накала, как в старых лампочках, и он понял, что произнес свою последнюю шутку; он мог бы поклясться, что слышит аплодисменты, а потом нити одна за другой погасли и осталась лишь подхватившая его темнота.

Последняя мысль комика была о собственном некрологе. Кто его напишет? И хорошо ли?

17

Джексон проснулся, вынырнув из кошмара. Какая-то темная фигура вручила ему сверток. Джексон знал, что сверток очень ценный и, если он его уронит, случится нечто невыразимо ужасное. Но сверток был неподъемный и громоздкий, без фиксированного центра тяжести, и, казалось, плясал у него в руках, поэтому, как Джексон ни старался, он не мог его удержать. Он проснулся от ужаса в тот момент, когда — он это знал — ноша должна была выскользнуть у него из рук навсегда.

Он с усилием поднялся и сел на край того, что здесь служило кроватью. Он устал как собака, словно его тело за ночь пропустили между гигантскими валиками для отжима белья, а глаза сварили в мешочек, а может, и зажарили. Ребра ныли, рука здорово распухла и пульсировала, на ней отчетливо виднелся след от ботинка.

Промывшая его вчера морская вода разбавила кровь, и восстановить ее вязкость — и вернуть Джексона к подобию жизни — могли только несколько галлонов горячего крепкого кофе. Как знать, сколько токсинов и разной дряни в морской воде. А нечистоты, как насчет их? Лучше об этом не думать.

Джексон вспомнил о мертвой женщине — не то чтобы он собирался о ней забывать, — интересно, вынесло ли ее за ночь на берег?

Будь он во Франции, он бы сейчас как раз собирался на заплыв у себя в бассейне. Но он был не во Франции, а в камере при полицейском участке Сент-Леонардса в Эдинбурге.

Прежде ему не доводилось задерживаться в камере. Он сажал в камеры, выпускал из камер, но никогда не сидел в них в качестве заключенного. И никогда не совершал путешествия из камеры в шерифский суд в брюхе автозака, который показался ему чем-то средним между общественной уборной и фургоном для перевозки скота. И он никогда не представал перед судом по другую сторону ограждения, и уж точно никогда не признавался виновным, и не приговаривался к штрафу в сто фунтов за нанесение телесных повреждений, и не превращался, таким образом, из честного гражданина в осужденного преступника (не успел шериф моргнуть своим змеиным глазом, как дело было закрыто). В общем, сплошь новые ощущения. Джексон вспомнил, как во время допроса, устроенного Луизой Монро, подумал, что интересно бы оказаться по другую сторону баррикад. Наверняка этим своим «интересно» он вчера привел в действие то китайское проклятие.