"Зарубежный детектив 2026-10".Компиляция. Книги 1-10 (СИ) - Аткинсон Кейт - Страница 104

Теперь на том месте, где когда-то сжигали ведьм, был дорогой ресторан, там обедали сливки эдинбургской буржуазии. Вот так устроен мир, все совершенствуется, но не становится лучше.

У Мартина ломило шею, а руки и ноги затекли так, словно их на ночь скрутили в узлы, словно его тоже связали, как курицу. Он был на кровати, хотя не помнил, как ложился рядом с Полом Брэдли. Не помнил, как снимал очки и ботинки. Он с облегчением отметил, что полностью одет. В комнату проник запах жареного бекона, и Мартина затошнило. Он всмотрелся в цифры электронных часов в радиоприемнике у кровати: двенадцать. Неужели он так долго спал? Никаких следов Пола Брэдли — ни сумки, ни куртки, ничего, — как будто его никогда и не было. Он вспомнил про пистолет, и у него екнуло сердце. Он провел ночь в одном номере (в одной постели!) с совершенно незнакомым человеком, у которого был пистолет. С наемным убийцей.

Мартин осторожно расправил затекшие члены и спустил ноги на пол. Поясницу тут же пронзила резкая боль. Когда немного отпустило, он встал и шаткой походкой отправился в ванную. Во рту был привкус картона, а голова казалась огромной и слишком тяжелой для тоненькой шеи. Похоже на ощущения после выхода из наркоза. В кратком приступе паранойи его накрыло мыслью, что Пол Брэдли — член преступной группировки, ворующей органы у невинных людей. А может, отравление углекислым газом? Начало пресловутого летнего гриппа или конец похмелья от «Айрн-брю»?

Мартин утолил жестокую жажду химической на вкус водой из крана и обсмотрел себя в зеркале над раковиной — вроде никаких операционных шрамов. Рогипнол?[206] Изнасилование на свидании? (И что же, он не почувствовал?) С ним что-то случилось, но он понятия не имел, что именно. Ему дали какой-то наркотик и он лишился разума? Но зачем и кому это понадобилось? Разве что богам, которые решили его наказать. Долго же они ждали, ведь прошел уже год, как он вернулся из России, год с того происшествия.

В последний день гид Мария отпустила их гулять по рынку где-то за Невским проспектом, где бесконечные палатки ломились от сувениров: русские куклы одна в другой, лакированные шкатулки, расписные пасхальные яйца, коммунистическая атрибутика и меховые шапки с красноармейскими кокардами. Но в основном куклы, тысячи кукол — легионы и легионы матрешек, не только тех, что стояли на прилавках, но и тех, которых видно не было, — спрятанные друг в друга, снова и снова повторяющиеся и уменьшающиеся, бесконечная череда зеркальных отражений. Мартин представил, как напишет книгу — что-то в духе Борхеса, где каждая история будет содержать в себе зерно последующей и так далее. Конечно, никакой Нины Райли — та могла осилить только линейное повествование, — скорее, нечто интеллектуальное (и подлинное).

Раньше Мартин как-то не задумывался о матрешках, но здесь, в Санкт-Петербурге, они были просто вездесущи и неизбежны. Его товарищи по путешествию, в мгновение ока превратившиеся в знатоков русского народного творчества, без умолку трещали о том, каких кукол повезут домой, прикидывали, сколько матрешек получится купить на обмененные рубли, и сходились во мнении, что русские обдирают их как липку и уж надо постараться отплатить им тем же. «Они пришли к капитализму, — сказал кто-то, — так пусть мирятся с адскими последствиями». Мартин не понял, в каком смысле тот использовал слово «адский» — в эмфатическом или описательном. Он и раньше замечал, что в подобных поездках туристы обязательно заболевают ксенофобией и, наслаждаясь волшебством Праги или красотами Бордо, горстка англичан все равно считает местное население врагом и ведет непрестанные арьергардные бои.

Магазин в фойе их кишащего тараканами отеля — духота, яркий свет, зеркальные стены — предлагал матрешек по совсем уж взвинченным ценам. Никто в этом магазине ничего не покупал, и как-то вечером Мартин провел там целый час, изучая ассортимент под разочарованным взглядом продавщицы («Я просто смотрю», — бормотал он виновато), изучая, оценивая и сравнивая кукол, готовясь к рискованной сделке на петербургских улицах. Матрешки были большие и маленькие, долговязые и приземистые, но все на одно лицо: маленький рот бутончиком и большие голубые глаза, широко распахнутые в вечном ужасе секс-куклы.

Еще были куклы в виде кошек, собак, лягушек, американских президентов и советских генсеков, наборы из пяти кукол и из пятидесяти, матрешки-космонавты и матрешки-клоуны, грубо разрисованные и искусно расписанные настоящими художниками. Когда Мартин вышел из гостиничного магазина, у него кружилась голова и перед глазами плыли бесконечные отражения кукольных лиц, а когда он улегся на свою узкую, неудобную кровать, ему приснился взирающий на него с неба огромный масонский глаз, который превратился в глаз, нарисованный на дне ночного горшка его бабушки, со скабрезной надписью: «Все вижу, никому не скажу». Мартин проснулся в холодном поту — он уже много лет не вспоминал бабушку, не говоря уже о ее ночном горшке. Она родилась в Викторианскую эпоху и так в ней и осталась, ее мрачное, угрюмое жилище в рабочем Фаунтинбридже было задрапировано шенилью и плесневелым бархатом. Она так давно умерла, странно, что он вообще ее помнил.

— Куплю одну куклу для своей внучатой племянницы, — сказал умирающий бакалейщик, бредя рядом с Мартином по торговым рядам.

Снова пошел снег, большие влажные хлопья таяли, соприкасаясь с асфальтом и человеческой кожей. Накануне тоже шел снег, и теперь улицы затопила серая слякоть. Воздух был неприветливый, пропитанный холодной сыростью. Бакалейщик решил купить меховую шапку-ушанку и сцепился с продавцом, пытаясь сбить цену. И какой смысл торговаться, если стоишь на пороге смерти? Может, бакалейщик и не думал умирать, а придумал все, чтобы привлечь к себе внимание.

Мартину удалось сбежать от бакалейщика, пока тот пререкался из-за шапки. Он портил Мартину всю «магию России» — утром висел у него на хвосте, пока они ходили по Эрмитажу, гундел про чрезмерную пышность интерьеров (тут он, впрочем, был прав) и гадал вслух, какими «мерзкими помоями» их будут кормить на ужин. Даже Рембрандт не заставил его заткнуться. «Нет, ну до чего жалкий старикан», — заявил он, созерцая автопортрет художника. Мартин знал, что это лишь короткая передышка, что стоит бакалейщику нацепить шапку, как он тут же выследит его между палатками и остаток дня будет жаловаться, что его обобрал тощий продавец ушанок, у которого был такой вид, словно он даст бакалейщику сто очков в забеге к дверям на тот свет.

Мартин собирался купить набор матрешек для матери, заранее зная, что куклы будут стоять, заброшенные, на полке с другими дешевыми безделушками, фарфоровыми статуэтками, куклами в национальных костюмах, вышитыми крестиком картинками — пусть даже со всего этого регулярно стиралась пыль. Ей не нравилось ничего из того, что он ей покупал, но, если он приезжал без подарка, она жаловалась, что он совсем о ней не думает (железная логика). Если бы Мартину подарили камень, завернутый в бумагу, даже тогда он был бы благодарен, потому что кто-то побеспокоился найти камень и обернуть в бумагу — ради него.

Он решил, что купит ей что-нибудь попроще, только простого она и заслуживала. Например, матрешку в крестьянском стиле, в фартуке, с платком, — он как раз держал такую в руках, ощущая гладкость и обтекаемую форму символа плодородия, и думал о матери, когда девушка в палатке сказала:

— Очень красивая.

— Да, — ответил Мартин, хотя вовсе не находил матрешку красивой.

Зато девушка была такая хорошенькая, что он старался на нее не смотреть. На ней были шерстяные перчатки без пальцев, а на голове — шарф, из-под которого выбивались светлые волосы. Она вышла из-за прилавка и начала выбирать разных кукол, открывать их, разбивая, как яйца, и выставлять тех, что гнездились внутри.

— Вот тоже красивая и вот еще. Это особая кукла, очень хороший художник. Сценки из Пушкина, Пушкин — известный русский писатель. Вы знаете?