Казачонок 1862. Том 10 (СИ) - Насоновский Сергей - Страница 51

Сам бока отлеживать не стал: по хозяйству дел всегда хватало. Покопался на базу то с одним, то с другим, потом устроился под навесом, разложил свой немалый арсенал и принялся за чистку оружия. Это занятие всегда меня успокаивало. Почти медитация, что сейчас, что в прошлой жизни.

Хан сидел рядом на широком столе и с любопытством следил за мной. Даже запах оружейного масла его не отпугивал. Я время от времени подкладывал ему небольшие кусочки мяса, так что интерес пернатого, скорее всего, объяснялся именно этим.

Первой взял револьверную винтовку Кольта образца 1855 года. Вспомнил, как Андрей Павлович подарил ее мне в конце лета 1860-го. В последнее время стрелял из нее нечасто, но эта редкая винтовка была мне очень дорога. Многое с ней связано, не раз она вытаскивала меня из самой задницы. Помнится, пятигорский оружейник Игнатий Петрович Петров правдами и неправдами пытался заполучить ее себе. Но уж нет, такая корова нужна самому. Даже когда дождусь нормальных магазинных винтовок, эту оставлю на память.

Погрузившись в свои мысли, я не сразу обратил внимание на тоненький голосок за поленницей. Машка, заигравшись, частенько разговаривала сама с собой, особенно когда с куклами возилась. Дед навырезал ей целую компанию, а она нашила куклам гору нарядов и даже делилась ими с подружками.

То становилась мамкой, то учительницей, то атаманом. При этом кто-нибудь из деревянных воспитанников непременно оказывался в углу.

— Стой ровно, Гриша, — донесся ее строгий голосок. — Жених вертеться не должен.

Я негромко крякнул и продолжил прислушиваться.

— Григорий Матвеевич Прохоров, желаешь ли взять в жены Марию Сомову? — торжественно спросила Маша.

Потом понизила голос, отвечая за меня:

— Желаю. Люблю ее шибко, без меры люблю.

— А ты, Мария Сомова, желаешь ли выйти замуж за Григория Прохорова?

— Очень желаю, как по-другому-то!

Я медленно отложил винтовку и выглянул из-за стойки навеса.

Маша сидела на старой попоне, расстеленной возле поленницы. Невестой служила тряпичная кукла в белом платочке и с красной лентой через плечо. Жениха изображал деревянный казак, которого когда-то вырезал дед Игнат. На голову ему Маша нахлобучила крошечную папаху из черной шерсти, а к боку привязала щепку навроде шашки.

Перед молодыми стояла третья кукла, исполнявшая роль батюшки.

— Объявляю вас мужем и женой, — сказала Маша. — Теперь Гриша будет жить дома и один никуда уезжать не станет. А ежели поедет, Машу с собой бери.

— Хорошо, хорошо, батюшка. Куда ж мне теперь ездить с такой женой-красавицей!

Я покачал головой.

Вот тебе и новости: меня без сватов, сговора и собственного участия женили. Быстро, удобно так и никаких лишних расходов.

Я хотел рассмеяться и вернуться к винтовке, но вспомнились разные мелочи, от которых ранее отмахивался и не придавал значения.

Раньше Маша смотрела на меня прямо и бесхитростно, словно прикидывала, удастся ли выклянчить пряник, яркую ленточку или еще чего. Когда ее взгляд изменился, я и сам не заметил. Теперь стоило похвалить стряпню или поправить выбившуюся прядь, как малая краснела и отводила глаза. На день рождения всучила мне пряник и потом долго крутилась рядом, будто ждала чего-то еще. Даже фотографироваться нынче старалась чинно, изображая взрослую.

Выходило, мне это не показалось. В последнее время она и вправду глядела иначе. Не взрослой девичьей любовью, конечно. Какая любовь в ее годы, ребенок еще. Скорее, тем детским обожанием, когда самый хороший человек непременно должен стать женихом.

И все равно стало неловко. Взрослый разум посмеивался, а пятнадцатилетнее тело отреагировало по-своему: уши загорелись, словно я и вправду подслушал девичий секрет.

Сначала хотел поговорить с Аленой. Потом представил ее улыбку и Машкин стыд, когда она узнает о нашем разговоре. Не стоило устраивать такое из-за безобидной игры.

Ругать малую было не за что. Насмотрелась на свадьбы и теперь устроила свою. Девчонки испокон веку так играли, понемногу через куклы примеряя на себя взрослую жизнь.

За поленницей Маша переставила кукол и негромко сообщила:

— А теперь будем чай пить. Гриша любит с пряниками.

Я едва не фыркнул. Тут она угадала.

Тихо отступил к столу и снова взялся за винтовку.

— Вот же засада, — пробормотал я.

Ни наказывать Машу, ни заводить серьезный разговор я не собирался. Пущай играет. Подрастет и сама забудет, за кого выходила замуж в кукольном детстве.

На том я и успокоился.

После полудня жара крепко придавила. Я еще с час покрутился на базу, потом решил передохнуть. Кинул под навесом пару охапок соломы, расстелил свою андийскую бурку, подложил руку под голову и прикрыл глаза. Всего на минутку, как мне казалось.

Но почти сразу провалился в сон. Поначалу даже не понял этого, потому что оказался там же, на нашем базу.

Только выглядел он иначе: яблони стали выше, конюшня потемнела от времени, а возле стряпки стоял новый длинный стол, больше нынешнего и добротнее. На нем пыхтел самовар.

Я сидел на лавке, держа на колене девчушку лет трех. Светлые косички торчали в разные стороны, а сама она упорно пыталась накормить меня размокшим в чае пряником.

Возле стола возились три мальчишки. Старший уже вытянулся, но по его узким плечам было видно, что он еще ребенок. Двое младших сцепились из-за деревянной шашки, пытаясь разобраться, кому из них она принадлежит.

— А ну прекратили, — строго сказал я.

Все трое замерли. Старший первым спрятал улыбку, средний выпустил шашку, а младший тут же шмыгнул ко мне жаловаться.

И почему-то я точно знал, что это мои сыновья. Все трое. Крепкие, здоровые, похожие и друг на друга, и на меня одновременно.

— Сам разбаловал их, а теперь уж не ворчи, — раздался женский голос.

Я обернулся.

У самовара стояла молодая женщина. Простое светлое платье, рукава немного подвернуты, темные волосы заплетены в толстую косу. Лицо спокойное, но улыбка и быстрый лукавый взгляд были мне до боли знакомы.

Маша.

Это не нынешняя егоза, что пряталась за поленницей с куклами, а взрослая красавица. И не девица уже. Здесь и сейчас я точно знал, что это моя жена.

Понимание это пришло сразу, без каких-либо вопросов. Будто мы прожили вместе уже много лет, и я каждое утро видел ее именно за этим столом.

— Гриша, чай же остынет, — сказала она. — И Татьянке пряники все не скармливай. Потом обедать не станет, знаю я ее. Да за ней получше гляди, а то у нее шило в одном месте!

Девчушка на моем колене прижала остаток пряника к груди и с возмущением посмотрела на мать. Я невольно рассмеялся.

Маша тоже улыбнулась, подошла и положила ладонь мне на плечо.

От ее прикосновения стало удивительно спокойно. Дом, дети, шум во дворе, запах чая и свежего хлеба. Все было на своем месте, будто иначе и быть не могло.

А потом средний сын задел локтем кружку. Та полетела со стола и ударилась о землю…

Я проснулся и резко сел.

Кружки рядом не было. Только Хан чистил перья на краю навеса, а над двором висела сонная тишина. Шея затекла, рубаха прилипла к спине, во рту пересохло.

— Тьфу ты, пропасть, — пробормотал я и потер лицо ладонями.

Сон не спешил рассеиваться. Перед глазами стояли взрослая Маша, четверо наших детей и тот самый стол. Три сына и лапочка-дочка. Полный комплект, хоть сейчас семейный портрет снимай.

И как мне теперь смотреть на Машку? Как на сестренку?

Я не собирался глядеть на ребенка как на будущую жену. Она же сейчас мелкая егоза, которая кукол по углам расставляет. А мне только что показали, будто лет через десять мы станем мужем и женой и будем растить детей.

— Приехали, — буркнул я.

Можно было списать все на подслушанную игру. Мозг ухватил свежие впечатления и слепил из них семейную картинку. Обычное дело.

Только сон ощущался иначе.

Прежние пророчества наваливались как-то по-другому что ли. После них обычно было тревожно, сердце долго колотилось, а внутри оставалась уверенность, что я видел будущее. Этот сон коснулся меня легко, словно весенний ветерок, и ушел, оставив тепло и некоторое смущение.