Падение (СИ) - Волков Тим - Страница 26

— Иван Павлович! К нему! Плохо… очень плохо…

Он сорвался с места. В палате Аркадий Егорович бился в предсмертной агонии. Лицо его посинело, глаза выкатились, полные немого ужаса и мольбы. Он хватал ртом воздух, но лёгкие не слушались. Это был второй, финальный удар. Спазмы сводили его массивное тело.

Иван Павлович бросился к нему, уже зная, что никакой морфий и строфантин не помогут. Это конец. Он успел лишь обхватить его за плечи, пытаясь хоть как-то удержать, облегчить эти последние муки.

— Аркадий Егорович! Держитесь! — крикнул он, понимая всю бессмысленность слов.

Зарудный уставился на него. В его взгляде, сквозь боль и страх, вспыхнула последняя, яростная искра сознания. Он с трудом поднял руку, сжатую в кулак, и судорожно потянулся к халату доктора.

Аглая метнулась к шкафу за шприцем. Иван Павлович уже рвал на больном рубаху, оголяя массивную, покрытую холодным потом грудь. Его пальцы искали и не находили пульс на сонной артерии — только слабую, аритмичную дрожь где-то в глубине.

«Асистолия», — пронеслось в голове ледяным диагнозом. Он взметнул кулак и обрушил его ребром на грудину Зарудного. Тело судорожно дёрнулось, но сердце молчало.

— Адреналин! Внутрисердечно! — рявкнул он, не оборачиваясь, уже набирая в шприц из ампулы, которую сунула ему в руку Аглая. Игла вошла в межреберье, в направлении сердца, с едва уловимым, страшным хрустом. Он ввёл раствор, почти не надеясь. Руки сами продолжили ритмично, с нечеловеческой силой, вдавливать грудину, пытаясь завести остановившийся мотор. Аглая, бледная как мел, дыша ему в затылок, схватила кислородную подушку и прижала маску к посиневшему лицу Зарудного, беззвучно шевеля губами в молитве.

Минута борьбы показалась вечностью. Зарудный дернулся, открыл глаза.

— Не… всё… — прохрипел он, и каждый звук давался ценой невероятных усилий. — Я… солгал… не всё… рассказал тебе… взял… у него…

— Что взял? Аркадий Егорович, молчите, силы берегите!

— У Оболенского… случайно… когда Лаврентий стрелял… я схватил, на столе лежала…

Кулак разжался. На ладонь Ивана Павловича упал небольшой, холодный, удивительно тяжёлый предмет.

— … прячь… — выдавил Зарудный последнее слово. Потом его тело обмякло, взгляд потух, устремившись в пустоту. Раздался последний, тихий выдох. Всё кончилось.

Зарудный умер.

Иван Павлович несколько секунд не двигался, чувствуя, как тяжелеет на его ладони металл. Потом медленно, почти не глядя, сунул его в карман халата. Механически проверил пульс, зрачки. Констатировал смерть. Прикрыл глаза покойному.

— Всё, Аглая, — тихо сказал он стоявшей у двери сестре. — Всё кончено. Приготовьте всё нужное.

Он вышел в ординаторскую, опустился в кресло, и только тогда, убедившись, что он один, вынул из кармана то, что дал ему умирающий.

Это была печать.

Но не простая. Не уездного исполкома и не канцелярская.

Она была выточена из тёмного, почти чёрного гематита или лабрадора, отполированного до зеркального блеска. Размером с половинку куриного яйца. На её торце, под углом, был вырезан герб — двуглавый орёл, но без корон, а со скрещенными молотом и якорем, окружённый дубовыми листьями. Внизу, по окружности, тончайшей вязью была вырезана надпись: «ВРЕМЕННЫЙ ВЕРХОВНЫЙ ОРГАН ПО СООБЩЕНИЯМ».

Глава 12

Гробовский пришёл ранним утром, хмурый, не выспавшийся.

— Ну, Ваня, рассказывай, что там у тебя. Небось нашёл тело Оболенского, загадку нашу неразгаданную?

— Хуже, — тихо сказал Иван Павлович. Он огляделся, вынул из кармана тряпичный сверток и развернул его на грубо сколоченном столе. — Посмотри. Это Зарудный передал мне перед смертью. Стащил у Оболенского.

— Однако… — присвистнул Гробовский, разглядывая печать. — «Временный Верховный Орган по Сообщениям»… ВВО… Я думал, это байки. Страшилки для чекистов-новичков.

— Что за байки?

Гробовский выпрямился, закурил.

— Легенда. Летом 18-го, когда всё катилось к чертям, группа «спасателей Отечества» — инженеры, железнодорожники, бывшие министры, умные головы из спецслужб — создали кое-что. Орган, или структура, не знаю даже как правильно назвать. Не белые, не красные. Над-власть. «Орган», который должен был сохранить инфраструктуру, если государство падёт. У них были свои шифры, свои агенты, свои схемы. Очень разветвленная сеть была. Что-то вроде клуба масонов. И главное — их распоряжения в сфере транспорта и связи выполнялись по инерции, по старым связям, иногда даже нашими же совслужащими, не понимавшими, чей приказ они исполняют. Потом их, вроде как, придавили. Но видимо не всех. Кое-какие элементы все же остались.

Он ткнул пальцем в печать.

— Эта, судя по символам (молот и якорь — труд и транспорт), — одна из главных. Возможно, для санкционирования экстренных перебросок грузов. Любых грузов. В обход всех наркоматов, комитетов, проверок.

Иван Павлович почувствовал, как холодок пробегает по коже.

— То есть, имея эту печать и зная нужные слова, или имея нужные бланки…

— … можно легализовать что угодно, — мрачно закончил Гробовский. — Нефть? Пожалуйста, «экстренная переброска для нужд Органа». Оружие? «Спецгруз по мобилизационному предписанию». Золото? «Перемещение стратегического запаса». Состав с таким сопроводительным листом, скреплённым ЭТОЙ печатью, пройдёт через любые заслоны. Его не будут досматривать. Его будут охранять. Потому что для десятков старых специалистов на местах эта печать — священный символ той самой «настоящей», «технократической» власти, которой они в душе служат до сих пор.

Теперь опасности выстраивались в чудовищную цепь.

Версий много. К примеру, контрабанда. Лаврентий и его хозяева могли завозить в страну или вывозить из неё что угодно: валюту, оружие для белых заговорщиков, антиквариат, запрещённую литературу. Или, что ещё страшнее, диверсантов или агентов влияния под видом «специалистов Органа».

А можно было и «заказать» нужный состав под откос, отправив его по заведомо разбитому пути под видом «срочного рейса». Или, наоборот, заблокировать переброску красных войск или хлеба в голодающий город, «изъяв» подвижной состав для «более важных нужд Органа».

Контроль над такими рычагами — это возможность построить целую империю в тени официальной власти. Свои склады, свои перевалочные базы, свои кадры. Государство в государстве. И всё — под прикрытием патриотической легенды о «спасении инфраструктуры». С помощью таких инструментов можно было подставлять конкурентов, фабриковать компромат, устранять неугодных, отправляя их в «командировки» прямиком в засаду.

— Думаю ограбление, — тихо сказал Иван Павлович, — было не целью. Оно было… операцией прикрытия. Шумной, грубой, чтобы отвлечь внимание. Лаврентий пришёл к Оболенскому именно за печатью. Подобраться к Оболенскому, который по всей видимости был очень осторожным человек, раз даже фамилия у него не настоящая, можно было только через давних знакомых. И Зарудных как раз таким приятелем и оказался. Деньги во всем этом деле были приятным бонусом. А когда не нашёл её на месте… запаниковал. Понял, что её мог стащить только один человек — Зарудный. Вот почему охота была такой яростной. Так что это не ликвидация свидетеля о мошенничестве. Скорее возврат утраченного инструмента власти.

Гробовский кивнул, его лицо стало жёстким.

— Все верно, Иван Павлович. И теперь этот инструмент у тебя. Это делает тебя самой большой помехой в их игре. И самой ценной мишенью. Лаврентий — лишь исполнитель, «боевик». За ним стоят те, кто хочет играть в большую политику с помощью этого штампа. Им нельзя, чтобы он всплыл у какого-то уездного врача.

— Что делать? — спросил Иван Павлович, глядя на друга. — Спрятать эту печать куда подальше?

Гробовский усмехнулся.

— Прятать? Нет, Иван. Прятать — значит признать, что мы — дичь, которую ловят. Мы не дичь. Мы теперь — приманка. И ловушка для них.

Иван Павлович насторожился.

— Что ты предлагаешь?