Падение (СИ) - Волков Тим - Страница 21

Он посмотрел на меня, ища понимания. Я кивнул, чтобы он продолжал. Сердце начало стучать глухо и тяжело, будто предчувствуя тот самый приступ, что свалит меня позже на шоссе.

— Выпускаем. После чего, — Лаврентий ударил пальцем по столу, — собираем комиссию. Из самых уважаемых, неподкупных товарищей на местах. Убеленных сединами старых большевиков, скажем. Или героев труда. При них, с соблюдением всей формальности, девяносто девять марок — торжественно уничтожаем. Причина — брак печати. Сжигаем в пепельнице. И составляем акт. С подписями, печатями. Акт об уничтожении всего тиража.

Он сделал паузу, дав мне осознать изящество аферы.

— Оставшаяся марка, естественно, остается. У тебя. Известие об этой уникальной операции, об акте, мы через надежные, конфиденциальные каналы пускаем в филателистическую среду. И в Петрограде, и, главное, — за границу. Понимаешь? На рынке появляется абсолютно легитимная, документированно редкая вещь. Единственный уцелевший экземпляр служебной марки такого-то уездного Совета рабочих и крестьянских депутатов за 1919 год! Раритет исторический! За нее коллекционеры, эти чудаки, отдадут… — он выдохнул, и в его голосе прозвучала настоящая жадность, — отдадут очень много. Валютой. Золотом. Чего там только нет у этих нэпманов да заграничных буржуев.

Он откинулся на спинку стула, наблюдая за моей реакцией. Схема была стара как мир. Вариация на тему «раритетного тиража». Но в наших условиях, с нашими должностями и бланками… Это была уже не афера мелкого жулика. Это была диверсия. Государственное преступление, прикрытое филателистическим флером. И пахло оно не деньгами, а расстрелом.

— И где в этой схеме место для «голодающих детей»? — спросил я, и мой голос прозвучал странно отстраненно.

Лаврентий махнул рукой.

— Детали, Аркаша, детали! Часть, конечно, пойдет на подкуп, на организацию. Но львиную долю — в наше общее дело. В будущее. Или тебе в этой конторе, — он кивнул в сторону Тверской, — платят золотыми червонцами? Мы с тобой делаем один умный ход, и мы обеспечены. Навсегда.

Он посмотрел на меня с ожиданием, с тем самым выражением однокашника, готового на авантюру, которое я помнил с училищных времен. Но за этим выражением я теперь видел холодный расчет и отчаяние загнанного в угол человека. И понимал, что сказав «нет», я приобретаю в его лице смертельного врага. А сказав «да»… сказав «да», я подписываю себе приговор сам.

Я медленно допил свою водку. Жидкость обожгла горло, но не согрела.

Я согласился.

Слова Лаврентия падали в тишину моего кабинета, уже после той встречи в «Якоре», как капли стыда. Каждая — обжигающая. Но я кивал. Причины были низменны и оттого — неопровержимы. Деньги. Не для роскоши — для выживания. Для жены, у которой от голодных отеков мертвели ноги. Для дочери, которую уже вторую неделю нечем было лечить от «испанки». Аптеки пустовали, за импортный хинин или даже за простой стрептоцид просили золото. Моей зарплаты хватало на пайку чёрного хлеба и казённые щи. А ещё… ещё было сердце. Эта тупая, сжимающая злодейка за грудиной, которая напоминала о себе всё чаще. Нужен был покой, хорошая еда, лекарства — всё то, что нельзя было достать по карточкам. Страх оказался сильнее совести. Или я просто убедил себя, что это — разовая сделка, после которой я выберусь, сяду на диету, вылечу семью, а потом уж займусь искуплением.

Мы действовали быстро и осторожно. Для операции Лаврентий выбрал Шумиловский уездный исполком. Глухомань, где все друг друга знают и где начальник связи, товарищ Плотников, был человеком простым и, как выяснилось, сильно нуждавшимся. Ему пообещали долю, которую он, судя по всему, уже мысленно проел в голодных снах.

Я, используя служебные каналы, обеспечил «техническое задание». Официальная бумага из Наркомпути о необходимости срочного выпуска «служебных почтовых марок ограниченного тиража для секретной переписки между уездными комитетами по особому списку». Всё по форме, с гербовой печатью. Чушь, конечно, но на фоне хаоса Гражданской войны такие бумаги рождались и не с такими формулировками.

Плотников, трясясь от страха и жадности, нашёл старенький ручной пресс и краску. Художника нашли из местных, бывшего иконописца. Нарисовал он смесь герба РСФСР с колосьями и молотом, в углу — аббревиатуру «ШУИК» (Шумиловский Уездный Исполнительный Комитет). Получилось грубо, но с претензией на официальность. Именно это и должно было сойти за «провинциальную редкость».

Отпечатали нужное количество экземпляров. Я помню, как держал их в руках там, в каморке Плотникова. Тёплая еще бумага, запах типографской краски. По сути — клочки бумаги, которые должны были стать моим билетом в иную жизнь. И моей петлёй.

Церемонию уничтожения провели через три дня. Лаврентий подобрал «комиссию»: два седых, уважаемых в уезде старика-инвалида (один без ноги, другой — с Георгиевским крестом на потертой гимнастерке) и местного учителя, оглушённого голодом и всеобщим распадом. Им сказали, что это — акт борьбы с буржуазными пережитками, что эти марки — символ ненужной бюрократии, и партия велит их уничтожить, оставив один экземпляр для музея революции.

Они верили или делали вид — не знаю. Плотников, бледный как смерть, дрожащей рукой бросил марки в печку «буржуйки». Пламя лизнуло бумагу, она почернела, свернулась в пепел. Учитель что-то торжественно записал в протокол. Старики кивнули. Лаврентий стоял с каменным лицом. Я смотрел, и у меня во рту был вкус гари и собственной низости.

Акт составили. Красивый документ на бланке исполкома, с подписями и печатями. В нём было сказано, что «весь тираж служебных марок ШУИК, состоящий из ста экземпляров, уничтожен в связи с изменением порядка делопроизводства». Подлог был гениален в своей простоте. Для постороннего глаза — уничтожили ВЕСЬ тираж. Для посвящённых — один экземпляр, «музейный», чудесным образом уцелел. Этот экземпляр Плотников передал мне.

Выйдя на морозный воздух, я глубоко вдохнул. Казалось, дело сделано. Осталось лишь пустить слух в нужные уши, найти покупателя среди петроградских спекулянтов или, через агентуру, за границу. Лаврентий уже потирал руки, строя планы.

Моё сердце, предчувствуя беду, в тот день ныло особенно сильно.

Глава 10

Аркадий Егорович замолчал, выдохшись. Его лицо, освещённое тусклым светом из коридора, было покрыто испариной. Рассказ явно отнял силы. Иван Павлович сидел на табурете у койки, не перебивая, слушая этот поток стыда, страха и отчаяния. Врач в нём отмечал нарастающую тахикардию, одышку пациента — стресс от воспоминаний был колоссальным. Но прерывать нельзя было. Это исповедь, и её нужно было выслушать до конца.

Доктор молча поднялся, налил из графина в гранёный стакан воды, осторожно приподнял голову Зарудного и поднёс к его пересохшим губам.

— Пейте маленькими глотками. Не спешите.

Пациент послушно сделал несколько глотков, потом откинулся на подушку, закрыв глаза. Его дыхание постепенно выравнивалось.

— И что дальше? — тихо спросил Иван Павлович, ставя стакан на тумбочку. Его голос был лишён осуждения, лишь спокойное, профессиональное внимание. — Вы написали письмо?

Аркадий Егорович медленно кивнул, не открывая глаз, будто стыдясь смотреть на своего спасителя.

— Написал, — прошептал он. — Под диктовку…

Он снова закрыл глаза, и его лицо исказила гримаса боли — уже не столько физической, сколько душевной.

— Если хотите, то мы можем… — начал Иван Павлович, но Аркадий Егорович закачал головой.

— Нет. Мне нужно рассказать. Слушайте… и не перебивайте… пожалуйста…

…Лаврентий не оставлял меня в покое. «Пиши, Аркаша, пиши! — шипел он, суя мне в руки перо. — Нужен человек с деньгами и без лишних вопросов. Ты же помнишь Оболенского? Сергея Владимировича? Он идеально подойдет. Человек из прошлого, с деньгами, и главное — марки для него как воздух. Пиши, что есть редкая вещица, что хочешь предложить именно ему, старому знакомцу».