Атомщик. 1939 (СИ) - Емельянов Антон Дмитриевич - Страница 9

— Понимаю риски, но мне нужно было получить согласие на свой проект. Он нужен стране!

— Эта урановая станция, которую еще никто никогда не строил? Вы же понимаете, что зря потратили время стольких занятых людей?

— Это не просто станция, — я почувствовал, что упускаю инициативу, и, кажется, выбора не оставалось. До этого я не скрывал возможность создания бомбы, но старательно не делал на ней акцент. Сейчас же… — Это возможность создать бомбу такой силы, что даже одного взрыва хватит, чтобы стереть с лица Земли целый город.

— Про что еще расскажете? Советский человек не верит в чудеса.

— Это не чудо, это наука! В 1932 году Джеймс Чедвик открыл нейтроны, в 1934 Энрико Ферми научился бомбардировать ими ядра атома, доказав на практике, что человек способен управлять чем-то даже меньшим, чем еще недавно казавшиеся неделимыми частицы бытия. 1938 год — человечество научилось делить атом на практике, январь этого года — в Германии посчитали, сколько именно энергии может дать этот процесс. И все, теперь мир уже никогда не будет прежним.

— Изучение атома важно, но все-таки говорить, что это изменит мир — мне кажется, перебор, — не удержался и ответил мне Курчатов. Ну да, цифры по исследованиям Мейтнер и Фриша еще не общедоступны.

— Бомбардируя ядро урана нейтронами, мы разбиваем его на части. Огромная разница в массе и просто космическая скорость его разлетающихся осколков. Одно деление дает 200 мегаэлектронвольт, — я назвал цифру и увидел, как расширились глаза Курчатова. Он понимал, что за ней стоит. Для Жданова же можно будет добавить деталей. — Для сравнения при химической реакции горения угля, когда перестраиваются только оболочки атомов, выделяется только 4 электронвольта на один атом. Не мега! Итого разница аж в пятьдесят миллионов раз.

— Это верно? — Жданов посмотрел почему-то не на более старшего и опытного Иоффе, а на Курчатова.

— Я не видел этих исследований, но сравнение в целом корректно.

— Я видел, — вмешался Абрам Федорович, — И я тоже подтверждаю слова своего студента. Антонов, может быть сейчас вы расскажете, откуда у вас эта информация?

— Математическая модель деления урана — это мои собственные расчеты. Все остальное… Я просто считаю, что Советский Союз никак не имеет права проиграть в гонке, что начнется в самое ближайшее время.

— Так уж и гонке? — Жданов сомневался.

— Именно так! Причем участвовать в ней будут лучшие умы наших потенциальных противников. В Германии это нобелевский лауреат Вернер Гейзенберг, который сохранил лояльность стране, несмотря на все гонения на ученых, устроенные Гитлером. В Соединенных Штатах и вовсе собирается целая команда обладателей нобелевских премий. Энрико Ферми, премия по физике 1938 года — сбежал из фашистской Италии как раз в прошлом месяце, Альберт Эйнштейн, физика, 1921 год — впрочем, насчет него не уверен, кажется ФБР считает его не очень лояльным, но он точно не пропустит столь важную тему. Артур Комптон, премия 1927 года, Эрнест Лоуренс, премия 1939 года. Враг бросает на это направление лучшие силы: причем, заметьте, они не стесняются ради этого даже выдергивать ученых из других стран.

— Вы молоды, вы категоричны, вы делаете выводы, нахватавшись информации по верхам, — Жданов покачал головой. — Кажется, вашего отца не зря арестовали, если он не заметил, как вы ради этого копаетесь в документах НКВД… Впрочем, я понимаю и вашу юношескую горячность. Но и вам нужно кое-что осознать: Соединенные Штаты далеко, с Германией еще можно договориться. Возможно, вы в чем-то и были правы, подняв эту тему, но нельзя бросаться в такие дела с головой. Если вы придумали модель деления урана, так напечатайте по ней работу, защитите, проведите исследования. Пусть более старшие товарищи оценят ее реальные перспективы, продумают техническое и экономическое воплощение. Вот по-настоящему коммунистический подход, а не бросаться с шашкой на своих же товарищей.

Вот так вот и закапывают самые перспективные проекты под умные речи и понимающие кивки окружающих. Мне словно давали очередной шанс отступиться…

— Андрей Александрович, я все же прошу, выслушать меня. Я уверен в своей модели, прототип в свою очередь позволит за какой-то месяц подтвердить ее самым надежным образом, в бетоне и стали! Если у Ленинграда недостаточно ресурсов, то я уже и письмо Сталину с описанием проблемы написал. Мы не можем сдаться.

А вот теперь посмотрим, что он скажет! Я затаил дыхание и уставился на Жданова.

Абрам Федорович Иоффе с трудом сдержал хихиканье, хотя в душе заливался во весь голос. Вот же студент! Начался-то разговор не очень. Приглашение Курчатова, которым Жданов практически прямо сказал Иоффе, что теперь ему не доверяет. Потом легкая лесть и сомнения, заставившие молодого Антонова выложить все, что у того было на уме. А потом политическое решение: не рубить сплеча, не спешить, действовать строго по регламентам. В какой-то мере Антонову даже повезло: еще полгода назад после подобных выкрутасов его бы даже слушать не стали.

Однако студент походя сломал всю эту стройную схему, рассказав про письмо в Москву. Тот же Попков сразу начал пыхать осуждением и гневом. Все-таки в отличие от Жданова он не политик: хороший организатор, даже очень, но вот чутья ему не хватало. Не увидел в ситуации опасности, а то и вовсе решил, что у себя в городе Жданов сможет перехватить любую не устраивающую его корреспонденцию. Ага! Перехватить письмо Сталину, наверно, не сложно, но вот что делать, когда это выплывет наружу. А оно выплывет, и Кремлевский хозяин всегда очень ревностно реагировал на любые попытки ограничить свои связи с миром. Такое может не сойти с рук даже старому товарищу.

— Что ж, давайте еще раз послушаем, что именно вы хотите сделать? — Жданов — вот уж кто настоящий политик — сразу все понял и взял немного времени на подумать.

Студент же следующие десять минут рассказывал, что именно хочет построить, а Курчатов закидывал его вопросами. Что удивительно, в Игоре Васильевиче не было ни капли научной ревности. Сомнения — да, интерес — точно. Сам Иоффе тоже задал пару вопросов, и чем дальше, тем больше он начинал сомневаться в своей изначальной теории. Наработки Антонова-старшего? Нет, он не станет исключать и этот вариант, однако — теперь он также знал, что и сам студент разбирается в вопросе. Пусть Антонов иногда путался в теории, иногда объяснял некоторые принятые им значения слишком эмпирично, иногда даже соглашался, что где-то без дополнительной практики и вовсе не обойтись… Но он точно понимал, о чем говорил.

— Что ж, — Жданов тем временем решил подвести черту. — Ситуация на самом деле выглядит сложной, и я по-прежнему считаю, что не стоит спешить, однако… Вы просите не так много, очевидных пробелов в вашей теории нет, поэтому, как вы и просили, дам вам месяц. Двадцать восьмого марта ждите комиссию, будем смотреть итоги вашей работы и принимать по ним решение. Сразу скажу, если вы сможете достичь успеха, то буду рекомендовать организовать всесоюзную комиссию по ядерному вопросу в рамках Академии Наук.

Иоффе мысленно цокнул языком: при таких жестких условиях можно было хоть комиссию при Совете Народных Комиссаров обещать. Все-таки Жданов ловко подловил студента: тот только раз упомянул, что даст результат за месяц, а Андрей Александрович сразу это заметил и использовал, чтобы отомстить. Прототип по новому направлению всего за тридцать дней — нереально.

— Это прекрасно, — студент ничего не понял и разулыбался.

А ему еще между делом навесили сотрудника от НКВД — отдела, где только вчера избавились от его отца и всех сочувствующих тому коллег. Шансы Антонова разом опустились даже ниже нуля. Вот чего не хватает молодежи, так это опыта и осознания, что на определенном уровне нельзя жить только наукой. Если ты не занимаешься политикой, то она займется тобой.

— Кстати, не хотите прямо сейчас съездить со мной? Спустимся в метро, посмотрим, где будем размещать прототип? — Антонов продолжал источать энергию, и в чем-чем, а в ней ему точно нельзя было отказать.