Атомщик. 1939 (СИ) - Емельянов Антон Дмитриевич - Страница 5

— Если дело пойдет, то уверен: вы сможете при желании встретиться и поговорить со всеми участниками проекта, — пообещал Антонов-младший.

В этот момент Попкову ответили, и его гость молча попрощался. Хорошо, что не стал стоять над душой, проверяя, как он выполнит свою часть работы. И этот жест доверия был в чем-то приятен. Хотелось верить, что это не студент решил поскорее освободиться, а его отец оценил репутацию Петра Сергеевича.

Ленгорсовет — все.

Я вышел на улицу и позволил себе выдохнуть. Повезло, слухи об аресте отца еще не расползлись по городу. Иоффе и Попков явно учитывали его должность и статус, выслушивая мои предложения, и теперь… Мне просто нужно было немного удачи, чтобы дело успело достаточно продвинуться и его нельзя было бы замести обратно под ковер.

— И что, дальше будешь просто ждать? — шиза нашла время, чтобы проснуться.

— А у меня есть варианты? — спросил я. — Меня вообще-то сегодня еще и из служебной квартиры отца выселяют, надо будет перебираться в общежитие.

— Смешно. Парень из общежития выпросил себе сорок тонн урана и станцию метро.

— Тоже думаешь, что еще смогут все замять?

— Вряд ли в Узбекской ССР отправят поезд прямо сегодня, а завтра…

— Что ж, кажется, тогда мне надо зайти еще в одно место, — так и не объяснив ничего шизе, я вернулся в Ленгорсовет и вежливо попросил одолжить мне печатную машинку.

Удивительно, но получаса в кабинете Попкова, после которых тот отменил все встречи на сегодня, оказалось достаточно, чтобы меня запомнили и не решились отказать. Выдали машинку, бумагу, и я, испортив всего два листка, набросал небольшую, но хлесткую статью об энергетическом прорыве и важном сотрудничестве между ЛФТИ и городским советом Ленинграда. Много воды, много похвал, никаких фактов, но… В статье были имена, и теперь — простите, Иоффе, простите, Попков — но отыграть назад у вас никак не выйдет.

Убрав статью в свою кожаную папку-портфель, я снова поймал трамвай и на этот раз отправился в бывшую типографию Березина, где ныне расположились такие газеты как «Ленинградская правда» и «Смена». Спасибо памяти Антонова-младшего, которая помогала ориентировать в таком знакомом и одновременно непривычном городе.

На входе стояли и курили человек двадцать, среди которых легко можно было заметить разделение на молодых и старых. Это и неудивительно: если «Правда» была довольно степенной газетой, то «Смена» как печатный орган комсомола, наоборот, выделялась дерзостью и некоторой вольностью своих молодых авторов. Что, собственно, мне и было нужно.

Пройдя вглубь здания, я нашел вывеску «Смены», где за отдельной дверью находился длинный коридор и множество дверей. Здесь тоже было людно. Мужчины в полувоенных френчах и пиджаках, женщины в строгих платьях и жакетах — все тоже курили и, словно дополняя образ, к запаху сигарет примешивались характерные ароматы бумаги и типографской краски.

Здесь я уже обошелся без лишних интриг. Представился, напомнил, кто мой отец, и передал статью, чтобы ее поместили в завтрашний же номер. Меня попытались уверить, что верстка уже закончена, но как сын замначальника НКВД я даже отвечал не стал. Просто поднял бровь, и все возражения закончились сами собой. На этот раз сволочной характер сыграл мне на руку: все вышло очень естественно.

Вот теперь я точно сделал все, чтобы мое появление в этом времени оказалось не напрасным. Каких-то полдня прошло, а сколько успел. И всего-то не тратил время на моральные терзания и глупые попытки спрятаться от тех, кто даже и не думал меня искать. По дороге на улицу меня встречали уже не очень приятными взглядами: кажется, комсомольцам успели ткнуть пальцем в человека, из-за которого части из них придется сегодня задержаться.

Морду кирпичом и вперед. Остановить и заговорить никто не решился. Также с мордой кирпичом я зашел в уже бывшую квартиру Антоновых. Вообще, главную дверь уже опечатали, но черный вход, через который заходила нанятая отцом домработница Арина, никто не тронул. Я без спешки взял походный рюкзак и начал собирать вещи, которые смогут пригодиться мне в новой жизни.

Первым делом — трусы и носки. Кто-то скажет, нашел, о чем беспокоиться. А я вот думаю, что в этом времени будет очень непросто найти такое же нежное и, главное, идеально белое исподнее. Как говорится, в человеке все должно быть прекрасно: и одежда, и под одеждой. Теперь немного посуды. Кастрюля, железная кружка, ложка и главный лот — почти новая электроплитка. Память Антонова подсказала, что в общежитии они под запретом, но редкие обладатели все равно гордятся и пользуются.

Дальше — томик собрания сочинений Ленина, причем один из первых, еще 1920 года. И нет, я — нормальный, он — не тяжелый, а образ политически грамотного человека мне пригодится. Другие интересные книги тут, конечно, тоже были, и я бы много чего хотел прихватить себе в коллекцию, но… Когда нет собственного двора, об этом как-то рано думать. А чего-то действительно полезного по моей теме в 1939-м еще просто не написали. Как в анекдоте про нас, ядерщиков[1]…

Я на мгновение отвлекся и вернулся к одежде. Один костюм парадный — есть, один костюм попроще, чтобы не привлекать внимание соседей и санитаров — есть. Сапоги оставлю свои, но для работы под землей надо обязательно захватить валенки. И калоши. Что еще? Мыльно-рыльные принадлежности, одеколон. Я задумался, потом залез в ящик, которым раньше пользовалась мама Антонова и быстро собрал набор из иголок и ниток под цвета моей одежды. Там же нашел коробку с таблетками — хорошо, тоже пригодится.

Со стороны входной двери донеслось шуршание, словно кто-то неизвестный ходил рядом или даже прижался к ней ухом, чтобы проверить, есть ли кто-то внутри. Надо было торопиться. Так, что мне еще нужно? Несколько пустых тетрадок, палка вареной колбасы из холодильника, предписание на заселение в общежитие. Сегодня утром Антонов устроил скандал и не стал его забирать, я же спокойно просмотрел, запомнил адрес и сложил документ во внутренний карман.

Вроде все. Неожиданно мелькнуло воспоминание, что какие-то важные документы могут быть в отцовском столе. Подошел, открыл ящики — пусто. Похоже, что-то отсюда уже успели вынести. Я уже почти отошел, когда рука инстинктивно легла под столешницу и подвинула еле заметный деревянный стопор. Интересно. Доверился инстинктам и дальше: руки сами закрыли правый верхний ящик, и тот, уйдя назад, выдвинул вперед тонкий пенал с записной книжкой.

Брать, не брать? Первой мыслью было, что мне совершенно не нужны лишние неприятности. Второй… Шум за дверью стал громче, и я решился. Записная книжка отправилась во внутренний карман, отобранные вещи в рюкзак, и я поспешил выйти через тот же задний ход, не привлекая лишнего внимания. А что именно я прихватил, можно будет и потом почитать.

Растерев щеки, которые быстро задубели на февральском морозе, я поспешил дойти до трамвайной остановки. Еще одна поездка: я на них сегодня уже около рубля потратил. И вот я вышел на Лесном проспекте. Здесь в районе было около десятка домов, где жили студенты и преподаватели из ЛФТИ и Технологического. Кто-то размещался в общежитии, кто-то в ведомственных квартирах, а кто-то получал и просто часть комнаты в коммуналке. Такое тоже было нормой, и на этом фоне бывшая квартира Антонова смотрелась по-настоящему вызывающе.

— А где Шмелев? — мимо прошла парочка студентов с моего курса. К счастью, меня в темноте не разглядели, и хорошо. Снова разбираться с бывшими жертвами Антонова-младшего мне совсем не хотелось.

— Он сказал, что в лаборатории останется.

— Везет ему. Говорят, у них в Радиевом раскладушки нормальные. Я бы тоже не отказался хотя бы ночь не слушать храп Гоглидзе.

— А я бы послушал. У него же сестра красивая.

— Так она же не с ним, а с родителями живет.

— И все равно. Он мог бы с ней познакомить, я бы не отказался.