Атомщик. 1939 (СИ) - Емельянов Антон Дмитриевич - Страница 27

— Если же рассматривать народное хозяйство как инженерную систему, — мне показалось, что из-за двери донесся женский стон. И кого же это я настолько разочаровал? — В таком случае решение товарища Сталина позволило сделать ее самоподдерживающейся. Легкая промышленность невозможна без тяжелой. Решая ее проблемы, мы бы не решали проблемы страны, а сейчас Советский Союз получил технологический суверенитет, особенно важный во враждебном для нас окружении капиталистических держав.

— Довольно… утилитарный и узкий взгляд на вопрос, — Капустин уставился мне точно в лоб. — Как вы оцените влияние индустриализации на смычку между рабочим классом и крестьянством?

Я почти оценил. Вопрос прямо-таки подразумевал упоминание сложностей, а это все-таки будет уже слишком много для моей задумки.

— Я бы оценил смычку опять же с точки зрения системы. Государство сделало то единственное, что должно было сделать. Крестьянство инвестировало свои силы и ресурс в новые заводы, а страна за это всего через пять лет вернула ему все сторицей в виде тракторов и станций для их обслуживания.

— Инвестиции — какой вы выбрали капиталистический термин, — поморщился комсомолец.

— Тем не менее, по сути лично у меня возражений нет, — профессор же одобрительно кивнул и посмотрел на Капустина.

— Меня все же смущает, что студент, — тот еще не отвел от меня взгляда, но все равно почувствовал чужое внимание, — не показывает знания точных формулировок из «Краткой истории ВКП (б)». Возможно…

— Третий вопрос был бы уже нарушением регламента, — профессор ответил жестко, и я неожиданно осознал, что тот единственный твердо и четко меня поддержал. Причем было видно, что он согласен с Капустиным, но тот был чужой, а я — свой.

— Тогда… — начал было Капустин. Вот же твердолобый! Я сначала разозлился, а потом просто понял, что тот больше администратор, чем политик.

— Тогда, может, пересдачу на 29 число? — предложил я. — А там вы уже точно поймете, что я за человек такой.

Повисла пауза, Капустин задумался, а потом все-таки кивнул. Вот и договорились. Закончив с формальностями, я бросил взгляд на часы и поспешил сбежать из кабинета. То, что я временно разобрался с интересом Жданова — это хорошо, но пропускать первую плавку графита я не собирался. На входе меня неожиданно встретили Ирка, Кудрявый, Ольга и несколько незнакомых студентов. Оказывается, у меня была даже группа поддержки.

— Наши победили, — обнародовал я результаты под две улыбки и четыре недовольных взгляда.

— Опять какие-то свои штучки использовал, — толстяк нахмурился и даже поиграл то ли жиром, то ли мышцами, напоминая о том, как недавно меня побил.

— Сомневаться в справедливости решения членов партии и комсомола — это не очень разумное поведение, студент Кудрявый, — вслед за мной вышел профессор, очень удачно подловив покрасневшего толстяка.

Тот даже вспотел, потом пролепетал неразборчивые извинения и куда-то убежал. Романова сделала вид, что меня особо не знает, и я уже хотел было тоже бежать дальше, когда Ирка протянула мне ладонь и буркнула еле слышное поздравляю.

— Спасибо, — я спрятал руки в карманы и побежал дальше.

— И зачем ты его поддержала…

— Все равно он нас позорит…

— Сегодня он хотя бы ничего не завалил, — донеслось из-за спины Иркино объяснение.

Я только улыбнулся тому, как неплохо она держалась, и, оказавшись за углом, вытащил и прочитал незаметно переданную девушкой записку. Та предупреждала, что Кудрявый, Покровский и еще несколько студентов с курса решили записать в помощники по моему проекту и саботировать работу позорящего всю страну гада. Последнее это вроде как цитата. Интересно, Ирка ее от них услышала или просто от себя добавила? Я улыбнулся тому, что мой агент уже начала действовать, причем, что вдвойне приятно, совершенно самостоятельно. Девушка оказалась даже более ценным кадром, чем я рассчитывал, и теперь нужно было решить, что же делать с полученной информацией.

Прикинув пару новых планов и дополнив пару старых, я вышел на улицу. Уже ярко светило солнце, но ленинградские морозы все равно пробирали до костей. К счастью, я тут ненадолго: просто обошел здание института, добежал до центрального корпуса ЛФТИ и спустился на цокольный этаж через правое крыло. Именно тут располагалось тяжелое оборудование вроде вакуумных печей, где мне должны были очистить графит. Поближе к толстому фундаменту, которому нужно было не просто удержать десятки тонн различных приборов, но и вибрации от них.

— Почти не опоздали, — с улыбкой встретил меня Иоффе.

— Добрый день, Абрам Федорович, — поздоровался я и закинул одежду на показанную вешалку.

— Как история партии?

— Пришлось отдать ее на откуп товарищу Жданову. Ну да ему так привычнее, а мне… Спокойнее, когда ему спокойнее.

— Кхм, — Иоффе насмешливо хмыкнул, но в итоге только головой покачал. — Эх, мне бы, молодежь, вашу веру в собственные силы. Но у возраста есть свои преимущества.

— Это точно! Мне до своего института еще расти и расти.

Иоффе снова хмыкнул, а потом, словно забыв про разницу в возрасте, показал мне сразу несколько лабораторий, выделенных под наши задачи. В первой была обычная дробилка для измельчения графита. Щековая, чугунная с виброситом, после которого получалась та самая масса, которую мы в дальнейшем и будем очищать. В глаза бросалось огромное количество пыли, с которой пытались бороться рукавными фильтрами, но… Их эффективность находилась в районе 80–90 процентов. Лучше, чем ничего. Меньше, чем хотелось бы, учитывая, что в итоге вся эта пыль будет оседать в легких тех, кто с ней работает. И совершенно недостаточно, если мы решим ставить похожие системы фильтрации на вентиляцию реактора.

— Сейчас готовят уже вторую партию графита, — Иоффе вводил меня в курс процесса, — Первую перемололи еще вчера, за ночь подсушили и теперь грузят в колонны.

Мы подошли к следующей лаборатории с печами, где два ассистента засыпали графит в керамическую реторту. По-простому, трубку длиной где-то метра полтора и диаметром сантиметров двадцать.

— Раз уж мы тут, — Иоффе неожиданно хитро прищурился, — Может, вы сами, студент Антонов, расскажете мне, как именно проходит очищение графита. Например, почему мы будем нагревать именно до тысячи ста градусов? Или зачем была нужна ночная сушка?

Профессор — всегда профессор, но мне было не сложно подтвердить свой уровень. Да и сверить технологии лишним не будет.

— Тут все просто, — начал я, заметив, что в нашу сторону начинают коситься. — До 900 градусов диффузия хлора в графит слишком медленная, связи с примесями не рвутся. А больше тысячи двухсот: начнется хлорирование самого углерода, что нам тоже не надо. Итого остается подобрать оптимальное значение в этом диапазоне, что вы, видимо, уже давно сделали.

— Неплохо. А про сушку.

— Если будет вода, то на графит осядет борная кислота, что сведет всю нашу работу на нет. Поэтому без нее никак. Поэтому же сейчас ваши ассистенты не просто засыпают графит, но и откачивают из реторт весь воздух.

— Очень хорошо. А дальше?

— Потом медленно поднимете температуру, и, когда дойдете до нужной, начнется подача хлора.

— Почти, — на этот раз Иоффе меня поправил. — Сначала несколько часов будем продувать графит азотом, чтобы уж наверняка высушить, а вот уже потом можно и как ты сказал. Два часа продувка, двенадцать — хлорирование, еще четыре на остывание и пара на выгрузку. В общем, завтра с утра можно будет собраться и проверить первые две партии.

— Две?

— Я помню, что время у тебя ограничено, а нам нужно отработать процесс, поэтому в соседней лаборатории готовится еще одна реторта.

Иоффе довел меня до соседней двери, и там действительно работала еще одна пара ассистентов, одного из которых я даже знал. Оказывается, обладатель Сталинской премии крепыш Покровский уже неплохо так закрепился в ЛФТИ. И работает вроде бы старательно, без спешки, но все равно есть у меня по нему нехорошие предчувствия. А тут еще предупреждения от Ирки: нет, завтра на приемке точно нужно будет быть настороже.