Шеф с системой. Турнир пяти ножей (СИ) - "Afael" - Страница 19

— И кто они? — Всеволод прищурился, проглотив оскорбление, но глаза его полыхнули бешенством. — Назови имена.

— Узнаешь на арене, Князь.

Улыбка сползла с лица Всеволода.

— Ты отказываешься назвать своих бойцов?

— Я выбираю, когда их назвать. Или тебе нужно время, чтобы твои ищейки разнюхали про них всё и подготовились? Думал, Великий Князь уверен в своих хвалёных мастерах.

Всеволод скрипнул зубами.

— Хорошо, — процедил он. — Пусть будет сюрприз, но не думай, что это тебе поможет, повар. Мои люди раздавят любого, кого ты выставишь.

— Посмотрим. А пока, — я вытащил нож из столешницы и указал острием на дверь, — снимай свои заставы. Пари заключено. Завтра здесь же, в полдень. Обсудим правила, судей и место проведения турнира.

Всеволод не сдвинулся с места. Взгляд его оставался упрямым. Он явно не хотел убирать войска, желая оставить хоть какой-то рычаг давления напоследок.

И тут своё веское слово сказал Иларион.

Старик тяжело оперся на посох и посмотрел на Князя тем самым взглядом, от которого у Белозёрова подкашивались колени.

— Договор скреплён перед лицом Церкви, Всеволод Ярославич, — голос Владыки прозвучал сухо, как щелчок кнута. — Осада мирного люда более не имеет смысла. Убирай свои красные плащи с улиц Ктитора прямо сейчас. Или мне расценить твоё промедление как личное оскорбление?

Всеволод перевёл взгляд с меня на Илариона, затем на сотню храмовников, чьи ладони всё ещё лежали на рукоятях мечей. Князь понял, что на сегодня он проиграл всё, кроме предстоящего турнира.

— Оболенский, — резко бросил он, разворачиваясь к выходу. — Снять рогатки. Гвардию вернуть в город.

Князь шагнул к двери, но на пороге остановился и бросил через плечо:

— Послезавтра в полдень, Веверин. Наслаждайся последними днями свободы.

Дверь за ним захлопнулась.

Глава 10

Дверь за Князем захлопнулась, и на один короткий миг в зале повисла тишина, а потом начался сущий бардак. Все орали разом, перекрикивая друг друга.

— Сашка, ты спятил⁈ — Елизаров первым подлетел ко мне. Лицо его было красным, глаза выпучены. — Жизнь на кон ставить⁈ Весь город⁈ Да ты понимаешь, что натворил⁈

— Он нас всех под монастырь подведёт! — один из купцов метался за спиной Елизарова. — Мы вложили сюда состояния! Состояния, Александр! А ты играешь ими в кости с Князем!

— Где ты возьмёшь пятерых мастеров? — Шувалов тяжело вздохнул и Вяземский кивнул, соглашаясь с другом. — Против столичных поваров! Ты хоть видел, кого он держит при дворе? Это же монстры, которые всю жизнь только и делали, что готовили!

Святозар молчал, но смотрел на меня тяжёлым взглядом, и во взгляде этом читался всё тот же вопрос — ты понимаешь, что делаешь, парень?

Даже Щука, который обычно помалкивал, не выдержал:

— Сашка, я тебя уважаю, но это… это слишком. Мы только-только из одной ямы выбрались, а ты нас в другую толкаешь.

Я поднял руку, и гвалт стих. Не сразу, но стих — люди видели, что я не собираюсь кричать в ответ, и это их отрезвило.

— Тихо, — сказал я. — Мы ещё из той не выбрались ямы. Только карабкаемся. Я знаю, что делаю.

— Знаешь⁈ — Елизаров всплеснул руками. — Так объясни…

— Данила Петрович, — я посмотрел ему в глаза, и он осёкся. — Ты меня знаешь. Я хоть раз делал что-то, не подумав? Хоть раз подставлял тебя или твои деньги?

Елизаров открыл рот, закрыл. Помолчал.

— Нет, — выдавил он наконец. — Не подставлял.

— Тогда поверь мне ещё раз. Всё под контролем.

Я обвёл взглядом зал. Купцы, бояре, разбойники, храмовники — все смотрели на меня и ждали, что я скажу, что я сделаю, как выкручусь из той ямы, в которую, как они думали, я сам себя загнал. Да только для меня это не яма, а мое поле боя. Лучшее поле боя, которое только можно представить.

— Щука, Угрюмый, — я повернулся к ним. — Сотню храмовников Панкрата надо разместить. Найдите им место в Слободке, договоритесь с хозяевами. Если надо — платите, я возмещу.

Щука кивнул и потянул Угрюмого к выходу.

— Данила Петрович, господа купцы, — я повернулся к Елизарову и остальным. — На сегодня всё. Расходитесь, отдыхайте и думайте не с позиции «все пропало», а с позиции выгоды. Завтра здесь же, будем планировать турнир. Там и поговорим о деньгах, о ставках, и о том, как это всё провернуть.

Елизаров хотел что-то сказать, но передумал. Покачал головой, махнул рукой своим людям и пошёл к двери. Вяземский и Шувалов потянулись следом.

Кирилл выбрался из своего угла и прошмыгнул к выходу, стараясь не привлекать внимания. Бедняга натерпелся сегодня страху на год вперёд.

Зал опустел. Остались только мои — Святозар с Яриком, Матвей с пацанами, дети, Панкрат с парой храмовников у двери. И Иларион, который так и сидел за столом, наблюдая за происходящим с выражением человека, который смотрит интересное представление.

— А ты, дедушка, — я повернулся к нему, — идёшь со мной. У меня жить будешь.

Иларион приподнял бровь.

— У тебя? А не тесно будет?

— Разберёмся. Дом большой, места хватит.

Старик хмыкнул, но возражать не стал. Поднялся, опираясь на посох, и я снова заметил, что двигается он легче, чем раньше. Бургер работал.

— Панкрат, — Иларион кивнул своему сотнику. — Размести людей, выстави охрану вокруг трактира и вокруг дома внучка. Сам тоже отдохни, завтра будет долгий день.

— Слушаюсь, владыка.

Я подхватил со стола свой нож, сунул за пояс и направился к двери.

— Пошли, дед. Покажу тебе, как живёт твой внучек.

Вечер опускался на Слободку, и воздух пах весной — талым снегом, дымом из труб. Но всё это ощущалось как непередаваемый запах свободы.

Мы шли по улице большой толпой. Впереди Святозар с Яриком, за ними я с Иларионом, следом Матвей и старшие пацаны. Гришка, Маша, Сенька, Антон и Петька носились вокруг нас как стайка воробьёв, не в силах угомониться после всех событий дня.

Слободка гудела.

Новость о снятии блокады разлетелась мгновенно, и теперь люди высыпали на улицы, будто на праздник. Слышались смех и крики, кто-то уже тащил бочонок с пивом. Слышалась песня и звуки дудки. Красных плащей не было видно нигде — Оболенский выполнил приказ Князя быстро и без лишних разговоров.

— Сашка! — окликнул меня кузнец Прохор, выходя из своей мастерской. Лицо его было чёрным от копоти, но улыбка сияла. — Сашка, ты сделал это! Разогнал их, чертей!

— Не я, — я кивнул на Илариона. — Дедушка помог.

Прохор перевёл взгляд на старика в чёрной рясе, и улыбка на его лице дрогнула. Кузнец явно узнал, кто перед ним, и на мгновение в глазах его мелькнул страх, но потом Прохор посмотрел на меня, на детей, которые вертелись вокруг старика как вокруг родного деда, и страх ушёл.

— Спасибо, владыка, — Прохор поклонился низко, от сердца. — Спасибо, что заступился за нас.

Иларион остановился. В его глазах что-то дрогнуло. Отвык глава Владычного полка от такого.

— Не за что, сын мой, — проскрипел он наконец. — Живи с Богом.

Мы двинулись дальше, но не успели пройти и двадцати шагов, как нас окружили снова. Женщины с детьми на руках, мужики, старики — все выходили из домов, кланялись Илариону и благодарили его.

— Спаси тебя Господь, владыка!

— Здоровья тебе, отец!

— Век за тебя молиться будем!

Иларион шёл сквозь эту толпу и молчал, но я видел как он смотрит на этих людей — простых, бедных, измученных жизнью людей, которые не боялись его, а благодарили. Они видели в нём не угрозу, а спасителя.

Гришка подбежал к старику и схватил его за руку.

— Деда, тебя тут все любят! — заявил он громко. — Ты теперь как Сашка, только старый!

Иларион посмотрел на мальчишку, потом снова на людей вокруг. И я увидел то, чего, наверное, не видел никто уже много лет — глаза старика заблестели.

— Идём, дедуль, — я положил руку ему на плечо. — Дом уже близко. Там отдохнёшь.