Шеф с системой. Турнир пяти ножей (СИ) - "Afael" - Страница 10

— Всех, кто есть. Поставь посты на каждом переулке, на каждой тропинке. Даже мышь не должна проскочить.

Оболенский кивнул.

— Сколько времени даёте на осаду?

— Сколько понадобится. День, два, неделю. Мне всё равно.

Всеволод отвернулся к окну.

— Бумажные игры закончились. Посмотрим, сколько этот гордый повар продержится, когда его люди начнут выть от голода. Когда строители разбегутся, потому что им нечем платить, а печи для лепёшек остынут, потому что нет дров.

Он помолчал.

— Рано или поздно он выползет из своей норы и приползёт сюда на коленях. И тогда я возьму всё — рецепты, Ярмарку, его самого. Без торга и без условий.

— Будет исполнено, государь.

Оболенский поклонился и вышел.

Князь остался один. Он стоял у окна и смотрел на огни внизу. Рана ныла под рёбрами, но теперь это было терпимо. Скоро у него будет повар, который заставит эту боль замолчать навсегда.

Скоро.

Где-то внизу хлопнула дверь. Послышались голоса, топот сапог. Гвардейцы выдвигались на позиции, разворачивались цепью, перекрывая улицы.

Через час этот район превратится в мышеловку.

Глава 6

Утро началось с того, что я чуть не отрубил себе палец.

Нож соскользнул по луковице, лезвие скользнуло по костяшке, и я отдёрнул руку в последний момент. На разделочной доске осталась тонкая полоска крови.

— Саша! — Макар бросился ко мне с тряпкой. — Ты чего?

Для парня это был шок, ведь я никогда ещё не резался.

— Ничего. Работаем дальше.

Я сунул палец в рот, слизнул кровь и снова взялся за нож. Голова была где-то далеко, за стенами трактира. На улицах Слободки, где на каждом углу стояли красные плащи и никого не пускали ни войти, ни выйти. Князь, паскуда, устроил полную блокаду. Народ говорит, что Белозёрова вчера тут видели. Значит, сговорились.

Я злился. Не на Всеволода — с ним всё ясно. Он изначально не договариваться приехал, а ломать об колено. Его сдерживала только грамота Ктитора, которую он придумал как обойти, переключившись на откровенный шантаж. Я злился на нехватку времени, ведь с самого начала знал, что грамота Ктитора — это не непробиваемая броня, а лишь временный щит. Почему? Все просто. Да, я неприкосновенный, а другие нет. Те, кто со мной связан в любой момент могли оказаться под ударом. И оказались. Мои дети, друзья, инвесторы.

Мне не хватило времени. Было бы у меня ещё пару месяцев, даже месяца бы хватило, и я бы так плотно опутал местную и столичную элиту деньгами, что Всеволод просто физически не смог бы устроить этот беспредел. Бояре сами бы сожрали Князя за свои убытки, не позволив ему перекрыть кислород Слободке. А сейчас моя паутина ещё слишком тонкая, связи не закрепились. Он ударил на опережение, врубив блокаду, пока я не успел обрасти непробиваемой круговой порукой.

Значит, надо искать выход из того, что есть. Найти способ сломать эту осаду, пока нас не передушили по одному.

Я из-за этого не спал всю ночь. Лежал и смотрел в потолок, слушая, как за окном перекликаются караульные князя. Ещё считал запасы в голове — муки на три дня, мяса на два, овощей мало. Дров хватит на неделю, если экономить.

А потом встал до рассвета и пошёл на кухню, потому что если не занять руки работой, голова взорвётся.

— Макар, покажи мне бланшировку.

Парень вытаращил глаза.

— Сейчас?

— Сейчас. Давай.

Макар — хороший ученик. Старательный, внимательный, схватывает быстро. Четырнадцать лет, а руки работают как у взрослого. Но сейчас эти руки тоже дрожали, и овощи летели в кипяток как попало.

— Не так. Смотри.

Я отодвинул его плечом и сам встал к котлу. Вода бурлила, пар бил в лицо. Я брал морковь, опускал в кипяток, считал до десяти, вынимал, бросал в ледяную воду. Раз за разом, раз за разом. Монотонная работа, которая не требует мозгов.

— Тимка! Где Тимка?

— Здесь, Саша.

Тимка возник в дверях кухни. Лицо бледное, под глазами тени. Он тоже не спал.

— Иди сюда. Будем делать бешамель.

— Беша… чего?

— Соус. Французский. Мука, масло, молоко. Основа основ. Давай.

Он не стал спорить. Подошёл, встал рядом. Я показывал, как растапливать масло на медленном огне, как всыпать муку тонкой струйкой и мешать без остановки, чтобы не было комков. Как вливать молоко по чуть-чуть, как чувствовать густоту лопаткой.

— Видишь? Когда тянется за ложкой — готово. Снимай с огня.

Тимка повторял, Макар смотрел через плечо. На кухне было жарко. Печь гудела, котлы булькали, сковороды шипели. Я готовил всё подряд — то, что можно было приготовить из остатков, потому что учеников учить надо даже в таких обстоятельствах.

Да и мне нужно было занять руки, пока голова ищет выход.

— Саша, — тихо сказал Макар. — А что будет, если…

— Работай.

— Но они же…

— Не отвлекайся. Ты, в первую очередь, повар. Приходя на кухню, ты оставляешь все посторонние мысли за дверью. Учись этому. В будущем пригодится.

Он замолчал. Я заметил, как дрожит его нижняя губа. Парню четырнадцать, он только-только начал жить нормальной жизнью, и вот опять бардак.

За окном кухни виднелся кусок двора. Там, у ворот, стояли двое людей Угрюмого с топорами за поясом и смотрели на улицу, где маячили красные плащи.

Напряжение висело в воздухе такое, что ножи звенели сами по себе.

Дверь кухни распахнулась с такой силой, что ударилась о стену, и на пороге возник Кирилл.

Хозяин «Золотого гуся» выглядел так, будто его протащили по мостовой. Кафтан перекошен, шапка сбита на затылок, круглое лицо бледное и мокрое от пота. В глазах его плескалась такая ярость, что Макар шарахнулся в сторону и едва не опрокинул котёл с бешамелем.

— Саша! Насилу прорвался через этих красноплащих! — Кирилл задыхался, будто бежал через весь город, перепрыгивая через канавы и расталкивая прохожих. — Они меня… они…

— Стой. Дыши. Сядь и расскажи, что случилось.

Я отложил нож на разделочную доску и подошёл к нему. Кирилл схватил меня за рукав. Пальцы его дрожали так сильно, что ткань ходила ходуном.

— Белозёров, — выплюнул он имя как ругательство. — Белозёров взялся меня душить. Снова.

Тимка молча подвинул табурет, и Кирилл рухнул на него всей своей немалой тушей. Вытер лицо рукавом, размазывая пот по щекам.

— С самого утра началось, ещё затемно. Городская стража перекрыла улицу к «Гусю» и проверяет каждого, кто идёт ко мне. Документы, подорожные грамоты, цель визита, откуда едешь, куда направляешься. Гости мои, нормальные люди, которые просто хотели поесть, разворачиваются и уходят — потому что кому охота, чтобы тебя обыскивали и допрашивали перед тем, как сесть за стол?

Он перевёл дух. Его грудь вздымалась под перекошенным кафтаном.

— Потом явились мытари. Целая свора, пятеро или шестеро, с чернильницами и перьями. Затребовали все накладные за последние три года, каждую бумажку, каждую расписку. Сидят у меня в зале, роются в моих книгах, говорят, что нашли какие-то расхождения в учёте. Грозят штрафом таким, что я год буду расплачиваться.

Кирилл вскочил с табурета и заметался по кухне, едва не сбивая горшки с полок.

— А после мытарей приполз какой-то чинуша из Городской Управы. Маленький, лысый, с бородавкой на носу. Померил мою вывеску верёвочкой и заявил, что она на три вершка шире, чем положено по уставу гильдии. Велел снять до заката, иначе заведение опечатают.

— Вывеска, — повторил я.

— Вывеска! Она там висит двадцать лет, Саша! Двадцать лет! Мой отец её вешал, когда я ещё под стол пешком ходил! Никому никогда дела не было, ни одна собака не тявкнула! А теперь вдруг — нарушение устава, угроза общественному порядку!

Я молчал, прислонившись к разделочному столу и скрестив руки на груди. В голове складывалась картина, и картина эта мне совсем не нравилась.

Белозёров не дурак. Он не стал присылать к Кириллу громил с дубинами — это грубо и оставляет следы. А ещё это можно обжаловать в Вече. Вместо этого он включил бюрократическую машину. Проверки, штрафы, придирки к каждой запятой. Смерть от тысячи мелких порезов, ни один из которых не смертелен сам по себе.