Зима возмездия (ЛП) - Грубер Андреас - Страница 40

— Ваша администратор, должно быть, уже передала: я адвокат и хотела бы поговорить о моём подзащитном.

— Разумеется. — Нагорски указала на стол для переговоров, окружённый несколькими стульями. — Прошу.

Они сели, и Эвелин принялась рассказывать о подзащитном, пока не называя его имени: он уже находится в следственном изоляторе и подозревается в убийстве Йоханна Вульфа.

Нагорски кивнула — судя по всему, об этом деле она знала из прессы.

— Но если он сделал признание, — заметила она, когда Эвелин умолкла, — к чему вообще судебное разбирательство? — И принялась поигрывать золотой цепочкой на запястье.

Эвелин улыбнулась, скользнула взглядом по длинным красным ногтям собеседницы и снова подняла глаза.

— Даже если против обвиняемого говорит решительно всё и он сам признал вину, дело всё равно доходит до процесса. И присяжные, и профессиональные судьи обязаны выслушать все доказательства. А наличие признания вовсе не означает, что оно соответствует действительности и получено законным путём.

— Понимаю. — Нагорски улыбнулась в ответ.

Эвелин подалась вперёд.

— Вам знаком некий Михаэль Коттен?

Не успела Нагорски ответить, как в дверь постучали.

— Войдите! — отозвалась она.

В переговорную вошёл молодой человек с пачкой брошюр под мышкой. Он коротко кивнул Эвелин, приблизился к столу и разложил макеты перед Нагорски.

— Что скажешь, Оливия, берём синий вариант?

Эвелин покосилась на флаеры. Рекламные буклеты с фотографиями «до» и «после» — женщин, которым, по совести говоря, никакая пластика и не требовалась.

Нагорски постучала ногтем по столешнице и сосредоточенно сдвинула брови.

— Текст в жёлтом варианте звучит так, словно мы готовы выпрашивать каждую клиентку любой ценой. Это никуда не годится. Мы всё-таки предлагаем элитарный продукт.

— Хорошо, тогда…

— Однако… — пробормотала Нагорски, — снимки в жёлтом всё же лучше. Нам нужны довольные клиентки, а не разочарованные дамы с лицами, как старый утюг. Успеешь внести правки сегодня?

— Конечно.

Похоже, ассистент давно привык к её резкому тону. Он уже собирался уйти с буклетами.

— И исправь опечатку! «Эстетическая хирургия» пишется через «th».

Тот уставился на брошюру.

— Так ведь так и стоит.

— Да, но не там, где надо. «Th» должно быть в начале.

Ассистент кивнул Эвелин и исчез.

Нагорски подняла взгляд.

— На чём мы остановились? Ах да. Михаэль фон Коттен. Сожалею, но здесь я ничем не могу вам помочь. Любые сведения подпадают под врачебную тайну.

Теперь улыбнулась Эвелин.

— Понимаю. Только одно мне кажется странным. Я ведь не спрашивала, его ли вы лечащий врач, — лишь о том, знаком ли он вам.

К тому же я ни словом не обмолвилась об этой частице «фон» в его фамилии.

Указывать на это собеседнице не было нужды — её лицо уже окаменело.

— Значит, всё-таки правда: Михаэль Коттен перенёс операцию в вашей клинике, — настаивала Эвелин.

Нагорски упорно молчала.

Эвелин перечислила все вмешательства, о которых Михаэль рассказывал при первой встрече, но и это не вызвало ни малейшего отклика.

— Для процесса моего подзащитного крайне важно установить, что именно он у себя изменил, — солгала она.

— У вас есть судебное постановление?

— Нет, не имею, — призналась Эвелин. — Но ваши показания помогли бы и мне, и защите.

— Если он сознался, значит, он убийца, — отрезала Нагорски. — Вы же не всерьёз надеетесь, что я стану помогать выгораживать преступника?

Эвелин вздохнула.

— Убийцей он станет лишь после того, как его осудит вступивший в законную силу приговор.

— Избавьте меня от юридической казуистики, — оборвала её Нагорски. — Даже если бы я хотела вам помочь — а это не так, уже хотя бы из моральных соображений, — я была бы связана врачебной тайной.

Ого, как пафосно. «Из моральных соображений» — будто мы тут соревнуемся за место в Книге рекордов Гиннесса: у кого выше нравственные принципы. И это — в клинике пластической хирургии!

— Я прекрасно вас понимаю, — сказала Эвелин с улыбкой; ложь, к её собственному удивлению, далась без труда. — И всё же позвольте хотя бы мельком взглянуть на карту — только на снимки, как Михаэль Коттен выглядел до операции и после.

Нагорски недоумённо нахмурилась.

— Каков он после операции, вы и сами должны знать, раз он ваш подзащитный, — разве что он являлся к вам с мешком на голове.

— Нет, не являлся.

Но именно в этом-то и весь вопрос! Как сейчас выглядит настоящий Михаэль?

— А каков он был прежде… — Нагорски сложила руки. — Тут уж вам придётся заручиться письменным согласием подзащитного, чтобы я открыла карту. Только сомневаюсь, что вы такое согласие получите.

— Почему?

— Почему? — недоверчиво повторила Нагорски. — Если человек желает изменить форму лица, на то у него веская причина. В конце концов, хирургическое вмешательство — это изменение личности, по крайней мере внешней. И причина обыкновенно столь глубока, что клиент не хочет, чтобы кто-либо когда-либо снова увидел его прежнее, порой ненавистное ему самому «я».

— Это и про Михаэля Коттена тоже?

— Он ваш подзащитный. Вот и спросите.

Эвелин достала из сумки копии фотографий, сделанных полицией после задержания, — анфас и в профиль.

— Это он?

Нагорски даже не потрудилась взглянуть.

— Без комментариев. Лишь с согласия пациента. В противном случае я обязана хранить молчание.

— Но…

— К сожалению, ничем не могу вам помочь. — Нагорски поднялась и разгладила юбку. — Всего вам доброго.

Эвелин шла по почти пустой парковке к своей машине. Тьма уже сгустилась окончательно, лишь фонари дробились в дождевых лужах.

Не сказать чтобы визит вышел совсем уж бесплодным, — пыталась убедить себя Эвелин.Михаэль действительно здесь был! Но старая карга даже не взглянула на его фотографию, а ведь именно её реакция была так важна.

К тому же доводы Нагорски — будто из моральных соображений она не желает помогать предполагаемому убийце — звучали слишком наигранно. По сути, заведующая отмела все вопросы подряд.

С чего бы это? По какой причине она так оберегает этого, казалось бы, случайного пациента? Складывалось ощущение, будто она… кто?

Эвелин замерла.

Будто она — кто? Его родственница?

Она мысленно вернулась к истории клиники, изложенной на стенде в переговорной.

Ну конечно!

Визит ассистента.«Что скажешь, Оливия, берём синий вариант?»

В памяти всплыли слова Михаэля:«Оливия, сестра моей матери, руководит медицинским центром».

И возраст подходит. Шестьдесят пять!

Если догадка верна, то Оливия Нагорски, скорее всего, урождённая фон Коттен, представительница династии фон Коттенов — и тётка Михаэля! Тогда становится ясно, почему у неё прежде машинально вырвалась дворянская приставка, хотя во всём прочем она была так осторожна.

Эвелин поспешно открыла машину, села за руль и включила свет в салоне. Затем извлекла из бардачка полицейские материалы дела, нашла анкетные данные в протоколах допросов и достала оттуда же блокнот.

Карандашом она набросала родословное древо, отыскала в документах дату рождения Оливии — та совпадала со сведениями из хроники клиники — и обнаружила, что у Оливии есть даже взрослый сын, тоже врач.

Вот оно!

Эвелин подняла глаза и сквозь лобовое стекло посмотрела на клинику. В тот же миг в переговорной погас свет.

Ты прикрыла собственного племянника!

Эвелин готова была дать голову на отсечение: клан фон Коттенов что-то скрывает. А её подзащитный, которому отведена роль двойника, отправляющегося за решётку, — жертва.

Но как помочь тому, кто добровольно сделал признание?

И ещё одно — то, что только сейчас дошло до неё. Эвелин задумчиво постукивала карандашом по рулю.

Второе следствие из всего этого! Никто не может точно сказать, как настоящий Михаэль выглядит сейчас. Только лечащие врачи.

А соответствующие документы лежат в этой самой клинике. И Эвелин не сомневалась: после её разговора этой же ночью они исчезнут бесследно.