Шеф с системой. Крепость (СИ) - "Afael" - Страница 9

Я развёл руками.

— Это не кабак, где хозяин сам за всем следит. Представьте целый квартал, сотни людей, десятки павильонов. Управлять этим — отдельная работа, на которую нужен отдельный человек. Человек с опытом, с головой, со знанием законов и умением командовать.

Ярослав кивнул, понимая, к чему я веду. Ратибор смотрел на меня с одобрением, а вот Щука и Угрюмый явно не понимали, куда я клоню.

— Я — повар, — сказал я прямо. — Моё дело — кормить людей, придумывать новые блюда, учить поваров. Вы — силовая крыша, ваше дело — защищать границы и держать в узде тех, кто полезет с кулаками. Если мы с вами полезем в управление кварталом — он сгорит или утонет в крови через неделю, потому что это не наша работа, мы в ней не разбираемся.

Я повернулся к Михаилу Игнатьевичу.

Старик сидел молча, слушая наш разговор с отстранённым видом человека, которого всё это уже не касается. Он потерял город, а с ним потерял смысл жизни. Пришёл сюда просить угол, где можно спрятаться от врагов и теперь сидел среди чужих людей, которые строили планы, в которых ему не было места.

Или он так думал.

— Михаил Игнатьевич, — сказал я, и он поднял на меня глаза. — Вы много лет управляли городом. Знаете законы, нужных людей, знаете, как заставить все это работать без сбоев. Совет господ вас предал, Белозёров отнял у вас всё, но знания и опыт — их отнять нельзя.

Он смотрел на меня молча, не понимая ещё, к чему я веду.

— Я предлагаю вам построить новый город, — сказал я. — С чистого листа. Без воровства, крысиной возни и продажных бояр, которые бегут к тому, кто больше заплатит. Мои деньги, защита и люди. Ваши мозги, связи и ваше знание того, как всё должно работать.

Я выдержал паузу.

— Будете управляющим Белой Слободки. Моим первым министром, если хотите. Тем, кто превратит эту кучу развалюх в место, куда захочет попасть каждый житель города.

Михаил Игнатьевич смотрел на меня, и его потухшие глаза начали разгораться, сгорбленная спина медленно распрямлялась. Он был стар и считал себя политическим трупом — но внутри ещё жил тот человек, который держал в руках целый город.

И этот человек сейчас просыпался.

— Ты серьёзно? — спросил он.

— Абсолютно серьёзно. Мне нужен тот, кто умеет управлять. Вы — умеете. Всё остальное приложится.

Михаил Игнатьевич помолчал, глядя на карту с моими пометками. Потом взял кружку со сбитнем, отпил и поставил на стол.

— Хорошо, — сказал он. — Я согласен.

Щука и Угрюмый переглянулись с удивлением. Они явно не ожидали такого поворота.

— Но если делать — то делать по уму, — продолжал бывший посадник, и в голосе его зазвучали прежние командные нотки. — Мне нужен план застройки с разметкой улиц, с местами под павильоны, с расчётом, сколько людей может вместить каждая площадка. Угрюмый, твои парни умеют ломать старые сараи?

Угрюмый моргнул.

— Умеют.

— Хорошо. Половину гнилушек у границы надо снести, они всё равно ни на что не годятся. На их месте поставим торговые ряды. Землю, которая ещё не выкуплена, надо скупать прямо сейчас, пока Белозёров и другие не сообразили, что происходит. Завтра цены взлетят втрое, а у нас уже будет всё, что нужно.

Он повернулся ко мне.

— Сколько серебра в общаке?

Я назвал сумму. Михаил Игнатьевич кивнул.

— Недостаточно, но у меня кое-что отложено на чёрный день. Считайте, что я вкладываюсь в дело. Партнёрство — так партнёрство.

Ярослав смотрел на старика с нескрываемым уважением:

— Я сообщу отцу и мы тоже вложимся.

Ратибор еле заметно улыбался — он понимал, что происходит. Щука и Угрюмый переглядывались, не зная, радоваться или настораживаться.

А Михаил Игнатьевич уже был в своей стихии. Он склонился над картой, водя пальцем по улицам Слободки, и бормотал что-то о дренаже, о ширине проездов, о том, где лучше поставить колодцы на случай пожара.

Политический труп ожил.

Обсуждение шло полным ходом.

Михаил Игнатьевич склонился над картой, делая пометки угольком и отдавая распоряжения так, будто никогда не переставал быть хозяином города. Угрюмый уже прикидывал, сколько людей понадобится для сноса старых построек. Щука считал на пальцах, загибая и разгибая их с такой скоростью, будто деньги уже текли ему в карман. Ярослав что-то горячо обсуждал с Ломовым, размахивая руками и тыча пальцем в карту.

Я смотрел на них и чувствовал, как внутри разливается тепло. План работал. Люди загорелись идеей, поверили в неё, уже видели себя хозяевами ночного рынка, который высосет из города все деньги. Ещё час назад они сидели с похоронными лицами, а теперь — вот они, живые, злые, готовые рвать и метать.

Я дал им насладиться этим моментом. Дал прочувствовать масштаб. А потом дважды коротко стукнул костяшками пальцев по столешнице.

Звук был негромким, но все замолчали разом и повернулись ко мне.

— А теперь спускаемся с небес на землю, — сказал я ровно.

Улыбки начали медленно сползать с их лиц.

— Ярмарка — это наша победа в войне, — продолжил я, обводя их взглядом. — Это то, что сломает Белозёрову хребет, но давайте считать. Михаил Игнатьевич, сколько нам нужно времени, чтобы поднять первые павильоны, проложить мостки и сложить печи?

Старик нахмурился, быстро прикидывая в уме.

— Если Угрюмый подгонит хорошую артель… недели две. Не меньше.

— Две недели, — кивнул я. — А мытари Белозёрова встанут на границе завтра. На рассвете. Может, уже стоят, пока мы тут планы чертим.

Я увидел, как гаснут их лица. До мужиков начало доходить. Ратибор в углу чуть заметно кивнул — воевода давно увидел эту дыру в логистике и ждал, замечу ли её я. Заметил.

— Завтра утром, — я чеканил каждое слово, — наша классическая доставка умрёт. Курьеры упрутся в заставу. Их обложат такой пошлиной, что весь заработок уйдёт мытарям. И так будет каждый день. Как мы будем платить плотникам, поставщикам леса и музыкантам, если серебро перестанет приходить?

Михаил Игнатьевич медленно опустился на стул. Щука глухо выругался, глядя на свои ладони. Ярослав закусил губу.

— Ярмарка заработает через полмесяца, а блокада начнётся через несколько часов, — подытожил я. — Наша грандиозная стройка захлебнётся без ежедневного притока денег.

В комнате повисла тишина. Эйфория схлынула, оставив после себя суровую реальность.

Угрюмый тяжело вздохнул и посмотрел на меня исподлобья.

— И что тогда? Отменяем стройку? Или сидим и ждём, пока нас передушат?

Я усмехнулся. Взял с тарелки кусок хлеба и крутанул его в пальцах.

— Кто сказал, что мы будем ждать? — я посмотрел на притихшую артель. — Я придумал, как мы выиграем эту войну, но я также знаю, как мы выиграем завтрашний бой. Белозёров уверен, что запер нас. Он думает, что курьеры с пиццей не пройдут.

Я бросил хлеб на карту, прямо на прочерченную границу Слободки.

— А они никуда и не пойдут. У меня есть решение на завтрашнее утро. Я знаю, как мы накормим город в обход застав, не нарушив ни одного закона и не заплатив Белозёрову ни единого медяка.

Глава 5

Все взгляды скрестились на куске хлеба, который я бросил прямо на угольную линию, отделяющую Слободку от остального города.

Угрюмый нахмурился, буравя его взглядом, будто хлеб мог сам всё объяснить.

— Ну? — буркнул он, скрестив руки на широкой груди. — Хлеб на границе. Дальше-то что? Мытари Белозёрова завтра с рассветом встанут в пяти шагах от этого места.

— Пусть стоят, — я улыбнулся и ткнул пальцем в прочерченную линию. — Скажите мне, что из себя представляет граница Слободки? Это крепостная стена? Глубокий ров? Частокол?

— Нет, — медленно ответил Михаил Игнатьевич. Старик подался вперед, всматриваясь в карту с таким вниманием, словно видел её впервые. — Это обычные жилые дома с заборами. Задние дворы сараев и ремесленных мастерских, которые глухими стенами выходят на городские улицы. Сами улицы — городские, а вот дома стоят уже на территории Белой земли.