Шеф с системой. Крепость (СИ) - "Afael" - Страница 38

— Да потому что Веверин не останавливается! — мрачно прогудел грузный купец с пунцовым, обрюзгшим лицом. — Ладно бы только эта его… открытая лепешка с сыром. Так нет! Мои люди донесли: из окон в Слободке начали горячие мясные пироги продавать. А вчера вообще бесовщину выдумали!

Купец перевел дух, вытирая испарину со лба.

— Разрезают мягкую, пышную булку пополам, — с содроганием продолжил он, — и суют туда толстую, сочную рубленую котлету, прямо с огня! И сыром сверху! А ещё огурчик солёный и соус какой-то. Мужики берут это в одну руку и едят прямо на ходу. Сок мясной по бороде течет, пар валит, а они только нахваливают! Работяге теперь не нужно ко мне в трактир идти, штаны просиживать да полтины тратить. Он эту булку взял — и сыт на полдня!

Белозёров слушал эту истерику молча, постукивая тяжелым перстнем по подлокотнику.

— А мы что? Мы сложа руки сидели? — взвился третий купец, худой и желчный. — Мы наняли сани! Укутали чугунки с нашей лучшей кашей в три слоя овчины! Думали, прямо по городу возить будем, перебьем торговлю. И что? Пока по сугробам провезли — всё в ледяной ком превратилось. А у Сашки эти короба… колдовство, не иначе! Пацан через весь город по морозу бежит, крышку откидывает, а оттуда жар бьет, будто лепешку только с углей сняли!

— Колдовство, — с презрением выплюнул Белозёров. Он ударил ладонью по столу так, что серебряные кубки жалобно звякнули и подпрыгнули. — Может, еще скажете, что он на метле летает, убогие? У вас лучшие каменные печи в городе! У вас сотни поваров! Если народ хочет эту булку с мясом — так скопируйте её! И продавайте дешевле!

Толстосумы хмуро переглянулись, пряча глаза.

— Пробовали, — неохотно, сквозь зубы признался грузный купец. — Послали мальчишку, купили мы эту его булку с котлетой. Разобрали на столе по кусочкам. Мука как мука, мясо как мясо — всё понятное. Мои лучшие мастера, что самим боярам готовят, взялись за дело. А на выходе… Тьфу!

Он в сердцах махнул рукой.

— Подошва! Котлета сухая, как старый сапог, из неё ни капли сока не выдавишь. Булка крошится, в горло не лезет, сыра у нас такого нет, рассольный кидали. Народ плюется и смеется нам в лицо прямо на пороге! Говорят, у Веверина еда душу греет, а у нас от неё — одна изжога да тяжесть.

— Руки у ваших поваров из задницы растут, — процедил Белозёров, чувствуя, как в виске начинает пульсировать горячая кровь.

Ситуация стремительно выходила из-под контроля. Его авторитет, с таким трудом добытый, трещал по швам.

— Это всё цветочки, — тихо сказал худой купец, впиваясь взглядом в посадника. — Вы видели, что он строит в Слободке? Ярмарку. Огромные торговые ряды. Печи складывают размером с дом. Если мы за две недели от его курьеров такие убытки терпим и даже котлету вшивую скопировать не можем, то что будет весной, когда он её откроет? Он же туда всех ремесленников перетянет. Он нас пустит по миру. С сумой пойдем.

Белозёров медленно откинулся в кресле. Голова раскалывалась. Он хотел было вскочить, опрокинуть стол и гаркнуть, что пошлет ночью стражу с факелами, чтобы сжечь эту проклятую Ярмарку к лешему… но тут же вспомнил, что Слободка — это теперь белая земля, а сам Веверин — не просто повар.

И тут из дальнего, темного угла кабинета раздался сухой смешок.

Оболенский наблюдал за этим балаганом с презрением. Ревизор сидел в глубоком кресле, сливаясь с тенями, закинув ногу на ногу. Серебряный кубок с вином легко покачивался в его длинных пальцах. Купцы, которые мнили себя хозяевами жизни, сейчас выглядели жалко — они не могли справиться с одним молодым парнем из Слободки.

— Хватит скулить, посадник, — негромко произнес Оболенский. В зале мгновенно стало тихо. Все повернулись к тёмному углу.

Ревизор неторопливо поднялся, вышел на свет свечей и подошёл к столу, глядя на Белозёрова сверху вниз.

— Я вижу по твоим глазам, о чем ты думаешь. Хочешь послать людей с огнем? Хочешь окружить Слободку? Напомнить тебе, кто там сейчас живёт? Пятнадцать храмовников Владычного полка. Тех самых, что вышибли двери у Шуваловых и уложили мою элитную гвардию мордой в снег. Тронешь Ктитора Церкви — они тебя на ремни порежут и никакая городская стража не спасет. Архиепископ объявит тебя еретиком, и тебя вздернут на воротах твоей же Управы.

Фома Лукич заметно побледнел. Грузный купец испуганно втянул голову в плечи.

— Но это ещё не всё, — Оболенский взял со стола чистый кубок, плеснул себе вина из кувшина и отпил неторопливо, наслаждаясь их страхом. — Через пять, может шесть дней сюда прибудет Великий Князь Всеволод.

Кубок выскользнул из ослабевших пальцев Белозёрова, ударился о край стола и со стуком покатился по ковру.

— Как… лично? — голос посадника сел, превратившись в жалкий сип. — Сам Князь? Сюда?

— Сам. Сюда. За твоим поваром из Слободки.

Оболенский обвёл ледяным взглядом окаменевшие лица толстосумов.

— Князь хочет посмотреть на человека, который за полгода стал важнее всей вашей никчемной Гильдии. И он будет очень, очень недоволен, если приедет и увидит в городе беспорядки, кровь или пепелище вместо перспективной Ярмарки на его Белой земле.

Он допил вино и с легким стуком поставил кубок.

— Так что сидите тихо, господа. Не лезьте к Веверину и не делайте глупостей. Потому что если Князь найдёт здесь бардак — головы полетят с плеч быстрее, чем вы успеете моргнуть. И первой полетит твоя, посадник. А я буду стоять рядом и смотреть.

Ревизор вернулся в своё кресло. В зале повисла мёртвая тишина. Купцы боялись даже громко дышать. Белозёров сидел с лицом цвета прокисшего молока. В его глазах читалось жуткое понимание — он оказался в капкане. С одной стороны стальным щитом стояла Церковь, с другой неумолимо надвигался Великий Князь. А посередине сидел повар, которого он ещё недавно хотел раздавить, как назойливую муху.

Оболенский усмехнулся и прикрыл глаза. Хороший вечер. Очень хороший.

Но тишину грубо нарушили. Дверь распахнулась без стука.

В зал быстрым шагом вошёл Савелий Игнатьевич, один из крупнейших торговцев пушниной в городе. Человек, который обычно двигался степенно, носил соболя и говорил веско, сейчас выглядел так, будто за ним гнались черти. Он тяжело дышал, на лбу блестела испарина.

— Господа, — выдохнул он, обводя всех шальным взглядом, — вы должны это видеть.

Белозёров с трудом оторвался от своих мрачных мыслей, моргнув.

— Савелий Игнатьевич, мы тут заняты… У нас Князь на подходе.

— Знаю, чем вы заняты! Скулите, что Веверин у вас едоков отбивает! — огрызнулся меховщик. — А я вам покажу кое-что пострашнее пустых кабаков.

Он прошёл к столу, грубо отодвинув грузного купца, и не обращая внимания на недовольные взгляды. Достал из-за пазухи небольшой сверток. Аккуратно положил его на стол перед посадником. Трясущимися пальцами развернул.

На белом, чистом льняном платке лежали четыре тонких ломтика мяса. Почти прозрачные, рубиново-красные, с идеальной сеткой белоснежного жира. В свете дрожащих свечей они слабо поблескивали, словно дорогой шёлк.

— Что это за обрезки? — Фома Лукич непонимающе вытянул шею.

— Это то, чем Елизаров торгует в строжайшей тайне, — хрипло ответил Савелий Игнатьевич. — Пять свиных окороков. Целиком, на кости. Знаете, по какой цене ушли?

Молчание.

— По десять полновесных золотых за штуку.

Фома Лукич громко поперхнулся воздухом. Грузный купец выпучил глаза так, что они едва не вывалились на стол. Даже Оболенский в своём темном углу перестал качать кубок и медленно приподнял бровь.

— Десять золотых⁈ — просипел худой трактирщик, хватаясь за сердце. — За свиную ногу⁈ Да за эти деньги стадо купить можно!

— За свиную ногу, — жестко подтвердил Савелий Игнатьевич. — Я был на званом пиру у боярина Морозова. Столы ломились — гуси жареные, осетры, икра. Только гости на это даже не смотрели! Морозов в самом центре зала поставил диковинную деревянную подставку, а в ней — нога. Он хвастался так, будто корону достал. Говорил, что это редчайший заморский деликатес, который Винный Король чудом привез.