Шеф с системой. Крепость (СИ) - "Afael" - Страница 20

Это была не случайная компания. Явно люди с деньгами, связями, влиянием и все они собрались здесь, за столами человека, которого Оболенский приехал арестовать.

Маша тем временем усадила Зотову рядом с собой и показывала ей что-то на салфетке — рисовала пальцем узоры, объясняла про кукольное платье. Зотова слушала с серьёзным видом, кивала, задавала вопросы. Железная леди города и сирота из Слободки — за одним столом, как бабушка и внучка.

Официант с крюком вместо руки подошёл к Оболенскому.

— Сбитень, Ваше Сиятельство? Пока ждём хозяина?

— Да.

Официант налил из кувшина дымящийся напиток и отошёл. Оболенский отметил, как он двигается. Речник, судя по легкому покачиванию.

«Очень любопытно», — подумал Оболенский.

Свечи под потолком дрогнули.

Зал начал затихать. Разговоры смолкали, люди поворачивались к дверям кухни, на которых были вырезаны языки пламени.

Наконец, двери медленно распахнулись. На пороге стоял человек в белом кителе.

— Добрый вечер, господа! Рад вас приветствовать у себя в гостях, — Александр улыбнулся, окинув взглядом зал. — Среди вас есть те, кто уже бывал у меня, а также те, кто сегодня попал сюда впервые. И я рад вам всем одинаково.

Народ разразился приветствиями. Александр дождался, когда они немного стихнут.

— Вы ели пиццу и пасту, пробовали петуха в вине.

— Груша просто язык проглотишь! — крикнул Елизаров.

— Сеголня у нас новая кухня! — Александр улыбнулся.

Оболенский слушал не столько слова, сколько следил за реакциями людей. Елизаров подался вперёд, забыв про свой бочонок с вином. Зотова смотрела на хозяина с выражением, которое Оболенский не мог прочитать. Даже Маша притихла, вцепившись в её руку.

— Мясо, которое вы сегодня попробуете, готовилось двенадцать часов, — говорил Веверин. — Оно томилось в дыму от яблоневых дров, пока жёсткие волокна не превратились в масло.

Двенадцать часов, отметил про себя Ревизор. Веверин ждал полсуток ради куска мяса.

— Это кухня пастухов и первопроходцев, — продолжал Александр. — Грубая снаружи, но такая нежная внутри, что вы забудете обо всём на свете. И ещё одно, господа.

Он сделал паузу, обводя зал взглядом.

— Это мясо едят руками. Берёте кусок, макаете в соус, откусываете. Как делали люди тысячу лет назад, когда сидели у костра под открытым небом.

Мокрицын охнул. Его жена схватилась за сердце.

— Руками? — переспросила она. — Но это же…

— Это правильно, — отрезал Елизаров. — Я так и ем. Сашка дело говорит!

— Данила Петрович! — возмутилась Мокрицына.

— Что? Вкуснее так! Руки чувствуют еду, а вилка — нет!

Зотова посмотрела на свои ухоженные пальцы, потом на Машу рядом.

— Что ж, — сказала она. — Если хозяин велит — будем есть руками.

Маша захлопала в ладоши.

Двери кухни распахнулись, и в зал вышли официанты. На деревянных досках вместо тарелок лежали чёрные куски мяса. Рядом — ломти хлеба и глиняные плошки с соусом.

Дымный, мясной запах с нотками сладости, ударил волной. Оболенский почувствовал, как рот против воли наполняется слюной.

Официант с крюком поставил доску перед ним.

Оболенский посмотрел на мясо. Снаружи — почти чёрная корка, покрытая крупинками специй. Он взял кусок — руками, как велел хозяин.

Мясо было горячим, но не обжигающим. Текстура сверху плотная, но внутри мягкая. Он поднёс к глазам и принялся разглядывать тонкое кольцо красноватого цвета по краю, сразу под коркой.

Кольцо дыма. Он слышал об этом. Признак долгого копчения, когда дым проникает в волокна и меняет их цвет.

Оболенский откусил.

И мир остановился.

Он ожидал хорошего мяса, потому что ел хорошее мясо сотни раз — при дворе, в лучших домах столицы, на приёмах у вельмож. Дмитрий знал, каким бывает хорошее мясо, и готовился оценить это по десятибалльной шкале, как оценивал всё в жизни.

Корка хрустнула на зубах, рассыпалась пряностями, а под коркой… под коркой мясо таяло. Именно таяло, как масло на горячем хлебе. Сок заполнил рот, он сглотнул и замер с куском в руке.

Пытался думать, анализировать, но мозг отказывался работать. Вместо мыслей были только вспышки и вкус, который заполнял всё пространство, не оставляя места ничему другому.

Он сделал ещё один укус и заметил странность.

Тяжесть в затылке, которая мучила его после ранения начала отпускать. Дмитрий так привык к этой ноющей боли, что перестал её замечать. Теперь она уходила, растворялась с каждым куском мяса.

Зрение стало чётче. Звуки — яснее. Будто кто-то протёр запылённое стекло, через которое он смотрел на мир.

Оболенский опустил руку с мясом и огляделся.

За соседним столом Елизаров ел, урча от удовольствия. Жир тёк по его пальцам, капал на стол, и ему было плевать. Зотова откусывала от куска с закрытыми глазами и блаженством на лице. Маша рядом с ней вгрызалась в мясо, перемазавшись соусом по самые уши.

Глеб Дмитриевич Вяземский ел сосредоточенно. Шувалов рядом с ним уже потянулся за вторым куском. Щука жевал с выражением человека, который нашёл что-то ценное и не собирается делиться.

Даже посадник ел, прикрыв глаза.

Все гости в зале ели руками, забыв про чины и приличия. Все они стали равны перед этим мясом и Оболенский вдруг понял, что этот повар вовсе не повар. Он самое настоящее живое оружие.

Человек, который так кормит, владеет волей людей. Он собрал за своими столами купцов и бояр, бандитов и чиновников, сломал между ними все барьеры и сделал их своими благодаря вкусу.

Оболенский посмотрел на Веверина, который стоял у дверей кухни и наблюдал за залом.

Молодой парень, но с глазами человека, который точно знает, что делает.

Стратегический актив, подумал Оболенский. Его нельзя просто забрать, не разрушив всё вокруг.

Он поднял кусок мяса и откусил ещё раз.

На этот раз как человек, который нашёл источник жизни и не хотел от него отрываться.

Когда доски из-под мяса опустели, Веверин снова вышел в центр зала.

Рядом с ним встал Михаил Игнатьевич, аккуратно вытирая пальцы льняной салфеткой. Они коротко переглянулись, и Оболенский уловил в этом взгляде слаженность двух хищников, загнавших добычу.

— Господа, — заговорил Веверин. — Вы попробовали кухню, от которой кровь бежит быстрее, но это только начало. Я хочу показать вам кое-что ещё.

Он кивнул. Официант вынес из кухни деревянную раму с натянутым пергаментом и установил её на подставку.

Оболенский сразу узнал очертания Слободки, но кварталы на карте были расчерчены ровной сеткой, разбиты на участки и помечены разными цветами.

— С сегодняшнего дня Слободка — Белая земля, — так, что услышали все, произнес Александр. — Территория, неподконтрольная городу. Здесь нет городских налогов, поборов Гильдии и мытарей посадника на каждом углу.

Елизаров подался вперёд, щурясь на карту.

— Это что, план застройки?

— Это план ежедневной вечерней Ярмарки, Данила Петрович. Вот здесь, — Веверин указал на красные линии, — торговые ряды. Еда, напитки. Здесь — ремесленники и мануфактуры. А здесь склады с выходом к реке.

— И всё это без налогов? — недоверчиво уточнила вдова Саввина.

— Без городских налогов, — поправил Михаил Игнатьевич. — Белая земля платит напрямую в казну Великого Князя. Я думаю, ставки здесь будут… разумными.

Оболенский замер.

Его мозг, привыкший считать чужие деньги, мгновенно перешел в рабочий режим. Сто торговых мест. Склады. Ремесленные артели. Транзит в обход застав Белозёрова. Огромный поток серебра, который потечет напрямую в личную казну Великого Князя.

— Я беру три места на первой линии! — Елизаров вскочил, едва не опрокинув стул. — Под винную лавку и трактир! Сашка, пиши меня первым!

— Данила Петрович, не мельтешите, — осадила его Зотова. — Я беру два. Под ткани и… — она ласково посмотрела на Машу, — под кондитерскую.

— А склады? — властно перебила Саввина. — Мне нужен прямой выход к воде! Тихон, мы с тобой это обсуждали!