Товарищ военврач III (СИ) - Дмитриев Олег - Страница 50

— Мне бы тоже укольчик, доктор! — хрипло раздалось за спиной.

На соседней койке тяжело дышал ещё один боец. Я сразу заметил испарину на белой коже лба и над верхней губой, тоже бледной. Одеяло, сжатое в кулак. Одной рукой сжатое — второй не было у него. И пронзительный взгляд белых от боли глаз.

— Браток, ну-ка глянь на меня, — требовательно велел я, подойдя ближе. — Дай мне руку.

Он привычно дёрнул обрубком правой, скривился от боли и протянул неловко левую, выпустив одеяло. На котором осталось мокрое от пота пятно. Я взял его за кисть. Пульс шкалил.

— Зеркало из сестринской, бегом! — приказал я, но, видимо, слишком уж командно — у двери пискнули, столкнувшись на бегу девчата.

Я быстро осмотрел палату и заметил какой-то ящик, накрытый одеялом. Стянув его, увидел внутри трёх котят — маленьких, едва глаза открывших. Они лежали в куче сена, сбившись в один пушистый комок, и тихонько попискивали.

— Вы не ругайтесь только, доктор! — просипел однорукий. — Сестрички тех котеек принесли. Помёрзнут же на дворе-то в зиму, а мамку у них бомбой убило.

Вот так. Куда ни глянь — кругом жертвы. Великая война только началась, невозможные потери ещё впереди, но уже котята — и те сироты. Маленькие, беспомощные, тёплые, они сбились в кучку и дышали часто-часто, и им не было дела, падали ли где-то бомбы, умирали ли где-то люди. Им просто хотелось жить.

— Не буду ругаться, — сглотнув, ответил я. — На-ка погладь одного, а ты, Кать, этих пока держи.

Я осторожно вынул полосатого котёнка из ящика и положил его на одеяло перед раненым. Белова замерла рядом, удерживая на коленях чёрного и трёхцветного. Левая рука бойца с неровно остриженными ногтями неуверенно опустилась на мягкую шёрстку. Котёнок пискнул было, но тут же замурчал довольно.

А я тем временем выбил дно у ящика, вытряхнув сено прямо на пол. Вся палата, включая животных, наблюдала за мной с недоумением и тревогой. Вбежали Света с Марусей, которая держала на вытянутых руках мутноватое прямоугольное зеркало — то самое, что висело слева на стене в сестринской. Я обратил на него внимание ещё в первый раз, проходя мимо, когда дверь туда была случайно приоткрыта. Видимо, судьба такая была у Климовой — вбегать в нужное время со стекляшками наперевес. Ну хоть не перепугала никого, как в тот раз, с большой линзой. Сейчас предмет был вполне привычный — обычное зеркало, в простой деревянной раме, с небольшими пятнами на старой амальгаме, с трещиной в правом нижнем углу.

Я установил ящик на тумбочку «на попа», приложил зеркало вместо днища. Присмотрелся, чуть поправил, придавил с другой стороны парой подушек, чтобы не упало. Присмотрелся ещё раз. В зеркале отражалась часть палаты, край койки, мои руки.

— Так, давай пушистика сюда мне, — протянул я ладонь.

Боец осторожно, двумя пальцами, поднял полосатого за шкирку. Тот запищал, явно недовольный грубым обращением, и задрыгал лапками.

— Ты гляди-ка, ругается, прям как наша Пална, — хмыкнула Маруся.

Робкие смешки пронеслись по палате.

— Тебя так за шиворот подвесить бы — я б глянула, как бы ты запела да ножками сучить начала, — раздался от дверей знакомый голос. Родной. Я улыбнулся, не оборачиваясь.

— Как звать тебя, браток? — я сел на койку раненого, придерживая котёнка, что недоумённо озирался перед ящиком, отражаясь в зеркале.

— Вася я, — прошептал тот, не сводя глаз с зеркала. — Рядовой триста…

— Не надо, Вася, так Вася, — перебил я, не позволяя ему тратить силы на лишние слова. — Садись-ка давай.

Я придержал его, помог свесить ноги и усесться перед тумбочкой. В палате стояла тишина, которую нарушали только его хриплое прерывистое дыхание и писк котят. Все замерли, глядя на эту странную непонятную конструкцию из ящика и зеркала.

— А теперь смотри, Вася, — заговорил я тихо, почти ласково. — Вон котёнок, видишь? Вон он, в зеркале отражается. А вот рука твоя.

Я взял его левую руку и поднёс ближе, так, чтобы отразилась и она. Он увидел своё запястье, пальцы, неровные ногти. Отражение второй руки — той самой, которой у него не было.

— А теперь сожми кулак. Разожми. Снова сожми. Пальцами пошевели.

Дыхание его стало ровнее. Он смотрел в зеркало, как заворожённый, и его левая рука двигалась, а её отражение, его правая рука, которой не было, двигалась вместе с ней.

— Погладь котейку-то, не спугни только.

Ладони, живая и отражение, потянулись синхронно к полосатым спинкам. И осторожно, двумя пальцами, провели по шёрстке. Котята по обе стороны зеркала потянулись навстречу скупой солдатской ласке.

— Это как же⁈. Колдовство, что ли? — ахнул Вася.

Я смотрел на него внимательно, отмечая, как поменялся размер зрачка, как возвращался на щёки румянец, как пропадали вздутые сосуды на висках. Боль уходила. Он ещё не до конца сам понял этого, но мозг его уже принимал новые вводные, реагируя так, как и было нужно.

— А это, брат, новая директива партии. Секретная пока, но тебе, как сознательному, я, так и быть, скажу, — заговорил я вполголоса. — Поскольку лекарства нужно беречь, решено было на Пленуме ЦК привлечь к работе в госпиталях сознательных товарищей из кошек. Уходит боль?

— Ага, — он вытаращился на меня.

— Ты на руку смотри и на котёнка, а не на меня, — велел я. — А то помнёшь ненароком, а ему ещё работать и работать, как медному чайнику.

Вася дисциплинированно дёрнул головой и уставился на свою руку и мурчавший комочек под ней. Котёнок, освоившись, уже подставил пузико и довольно жмурился, пробуя ловить лапками дрожащие пальцы.

— Вот как-то так. Кота называем Морфеем, зачисляем в штат, ставим на довольствие. Товарищ Костакова, прошу проследить, — продолжал нести чушь я, понимая, что именно эта чушь сейчас удерживает внимание бойца, пусть даже полным своим идиотизмом, и не даёт боли вернуться.

— Да, товарищ Николин, — шёпотом отозвалась Света, глядя на то, что творилось в палате. — Только это… Кошечка она…

— Да? Тогда Морфейкой, — разрешил я. — Сеансы зеркальной кототерапии проводить в течение пяти-десяти минут, три раза в день. Возьми у Кати список ампутантов, как готов будет, и посчитай, сколько нам надо ящиков и сколько зеркал, чтобы всем хватило, из двух первых групп. Не разом, конечно, в несколько заходов. Как посчитаешь — мне скажи, подумаем, где взять.

— А котят-то ведь три только, — выдохнула Климова, не сводя глаз с очередного Николиного чуда.

— Это не важно. Достаточно просто видеть в зеркале движение конечности, так, чтобы культя оставалась вне поля зрения. Так что Морфейка тут — факультатив. Особо сознательные бойцы и командиры Красной Армии справятся без её помощи. Ты, Вася, сознательный?

Он поднял левую руку и культю правой, переводя взгляд с ладони на то место, где должна была быть вторая ладонь. А потом посмотрел на меня. Боли в глазах не было. Слёзы были — тихие, благодарные, — а вот боль ушла.

— Это чего такое было, Вань? — спросила Оксана, когда мы вышли из палаты.

— Зеркальная терапия, я ж сказал, — пожал я плечами. — Мозг сам перестаёт подавать сигналы боли, когда видит перед собой живую и здоровую руку или ногу. Он, мозг-то, умный, конечно. Но можно обмануть и его.

— Про это тоже в «Мурзилке» писали? — от прозвучавшего неожиданно голоса Чарного Окся вздрогнула и тут же обрушилась на него:

— Ты чего подкрадываешься, морда⁈ А если бы сердце зашлось?

— Да тебе, Пална, чтобы зайтись, много не надо, — фыркнул он. — Но не зашлось же? Вот и дальше не заходись.

— Нет, Коль, в «Мурзилке» такого не читал, — я опять решил вмешаться, пока они не сцепились. — У нас была кафедра нормальной физиологии в университете, заведовал ей Кроль, Михаил Борисович. Доктор известный, самого товарища Ленина лечил.

При упоминании о вожде мирового пролетариата спины у Смирновой и Чарного стали прямее, а лица — серьёзнее.

— Вот он и его ученики и приметили такой эффект, — уверенно закончил я.