Товарищ военврач III (СИ) - Дмитриев Олег - Страница 37

— А наркоз неожиданно? — спросил Покровский уже серьёзнее. — Вы же понимаете, что он потом может вспомнить…

— Что вспомнить? — невинно поинтересовался я. — Товарищ Машкин пришёл в себя после сложнейшей операции и узнал, что лучшие хирурги Тамбова ответственно, слаженно и самоотверженно боролись за его жизнь и чудом, чу-дом спасли его от неизбежной гибели. Таким широким и ответственным лицом столько стекла словить — это вам не шутки, не при бритье порезаться! Тут клочком газетки не залепишь, так и помереть можно!

Ржать мы начали хором, даже Губерман икал и кашлял. Но смех, как часто бывает на войне, был недолог, как покой, который нам только снился.

— Вань, Дед спрашивает, когда можно транспортировать Сличенко?

Откуда рядом, в пустом коридоре, взялся Мальцев, я не заметил. Коля стоял за его плечом с привычным хмурым лицом.

Глава 18

Песня не спета

— Привет, Серёг, — я пожал протянутую руку. На пятна и брызги крови на рукавах халата он внимания не обратил, а я про них и не думал никогда — привык за столько лет, за обе жизни. — Смотря куда и чем. Если в пределах города, с медсопровождением, то хоть сегодня.

— Давай отойдём. Извините, товарищи, — он коротко кивнул Покровскому и Ильиной с Губерманом, всё ещё стоявшим рядом.

Вроде бы совершенно без эмоций кивнул, но они как-то вдруг сразу засобирались по своим делам и разошлись в разные стороны. Коля молча двинулся за нами.

Мы вышли на крыльцо. На улице было зябко, сыпал мелкий дождь, одинаково похожий и на мокрый снег, и на ледяную крупу. Серая хмарь затянула небо, и казалось, что на Тамбов досрочно рухнули сумерки, хотя по времени был ещё день. Хмурый, зябкий, безрадостный, который в нескольких местах перечёркивали через всё серое низкое небо столбы чёрного дыма от пожарищ.

У повреждённого крыла госпиталя кипела работа: кто-то мешал раствор, люди передавали по цепочке кирпичи. Женщины и подростки, старики. Корпус снаружи, как и дома через дорогу, уже во многих местах обступили строительные леса. Мимо нас то и дело проходили согнутые женские фигуры в ватниках. На спинах у них в каких-то странных конструкциях из досок, покачивались стопки-кипы оконного стекла. Ну да, зима на носу, а стёкла всё-таки вышибло и без Серёгиной связки гранат. Да не только в нашем квартале. Это в жилых домах можно просто фанеркой заколотить и тряпками законопатить, а в операционных без дневного света кисло.

— Не в пределах города если, — вернул меня к вопросу Мальцев. Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел куда-то поверх строительных лесов, на затянутое дымом небо.

— Железкой или самолётом? — уточнил я.

— Это важно? — он чуть нахмурился, и я почувствовал привычный металл в голосе.

— Было б не важно — я б не спрашивал, — ответил я спокойно. — У неё был отёк головного мозга. Состояние стабилизировалось, но риск рецидива остаётся. Не стопроцентный, но достаточно высокий. А ты, я думаю, не хотел бы, чтобы она при перепаде давления в самолёте вдруг взяла и умерла прямо в воздухе, не добравшись… не важно куда она там должна добраться.

— Не хотел бы, — согласился Сергей.

— Если самолётом, я бы рекомендовал выждать ещё хотя бы сутки. А лучше двое суток. Но и тогда гарантии не дам.

— Долго, — он смотрел на меня пристально, жёстко даже. Будто оценивал, был ли смысл в том, чтоб надавить на доктора посильнее, можно ли было как-то «ускорить процесс» в обход его рекомендаций.

— А быстро только мухи женятся, — не выдержал я. — Если раньше времени перевозить — умрёт. И все, кто недоглядел, будут иметь бледный вид, наверное, да? Я, ты, Покровский, Березин. А оно нам надо?

— Да не бухти ты, — отмахнулся он, и напряжение чуть спало. — Ясно. Сутки, наверное, дадут. Что нужно для сопровождения?

— Если военно-санитарным поездом — ничего, там есть всё необходимое в вагоне-аптеке, — я прикинул, вспоминая, что рассказывала Катя после экспресс-ревизии эшелона Панасенко. — Лежачие места, где не трясёт, системы для внутривенных вливаний, противосудорожные…

— Сам поедешь? — спросил Мальцев. Это был вопрос, а не приказ, и это очень радовало.

— Родина прикажет — поеду, — пожал я плечами. — Но у меня и тут дел выше крыши, Серёг.

Вспомнились сразу и Гаврила, которому послезавтра предстояла ревизия брюшной полости, и Танюша со свежесшитым нервом, за которым нужно было наблюдать. И, главное, Танюшин папа, товарищ Сухоруков, который обещал склепать мне прототип аппарата Илизарова.

— Настолько важные? — чуть прищурился Мальцев.

— Настолько. Не личного характера, если ты об этом… Кстати, если будет возможность связаться с коллегами… твоими коллегами с завода «Ревтруд», предупреди их, что я с товарищем Сухоруковым чертёж передал… ну как чертёж, эскиз.

Я замялся, подбирая слова. Сергей и Коля смотрели на меня так, что аж отвлекали от мыслей, не давали собраться.

— Короче, — я вздохнул, — рисунок механизма, который необходим для лечения раненых со сложными переломами. Если сработает — мы сможем возвращать в строй больше бойцов, спасать людям руки-ноги без ампутаций, без инвалидности. Понимаешь?

— Откуда знаешь? — взгляды обоих разведчиков не изменились. Легче не стало.

— Логика наблюдения за травмами в динамике, — ответить, конечно, хотелось другое, резко и нецензурно, одним «от верблюда» я бы точно не ограничился, но это было бы менее продуктивно. — Накопленный опыт наблюдений за ранеными. Если не попробуем — будет ошибкой и вредительством.

Привычные формулировки всегда успокаивали, помогли чуть-чуть и сейчас. Мальцев помолчал и кивнул каким-то своим мыслям.

— Подумаем, — отозвался он наконец. — По транспортировке — понял тебя. Будут новости — дам знать.

И ушёл, не прощаясь, пропустив поднимавшуюся тяжело по ступенькам очередную женщину со стёклами за согнутой спиной. Коля задержался на секунду, глянул на меня, будто хотел что-то спросить, но тоже промолчал и шагнул за Сергеем.

День шёл привычно, без сюрпризов, чем радовал несказанно. Сюрпризы в военное время очень мешали, особенно военным врачам, поэтому мы их профессионально не любили. Но поделать с ними ничего не могли — как остановить бомбардировку? Как предотвратить наступление врага? Это помешать умереть человеку мы могли и практиковали регулярно, каждый день. Но вот с остальным справиться было куда сложнее.

Радовал Гаврила, показатели которого были стабильными и обнадёживающими. Перистальтика кишечника восстанавливалась, и это говорило о том, что шансов с каждым днём только прибавлялось.

Радовал товарищ Машкин, второй секретарь горкома, тем, что лежал молча и внимания к себе больше не привлекал.

Радовало даже то, что к Любе ходить чаще необходимого не приходилось. Утром, в обед и перед сном я заходил в её палату, проверял показатели, осматривал зрачки, слушал дыхание — и выходил. Молча. Говорить с ней было запрещено, охрана, стоявшая у дверей, следила бдительно. Но и без этого строгого запрета общаться с рыженькой хохотушкой, с Любашей, которая ещё неделю назад заваривала мне чай и смеялась над шутливыми перебранками Зины и Оксаны, не было никакого желания.

Она пришла в себя на вторые сутки, я как раз был в палате, куда её перенесли из процедурной. Увидев меня, не удержала гримасы, и это был не страх, не растерянность. Лицо, бледное, конопатое, в тугом белом кольце шины-«лиры», исказила такая ненависть, что я сразу перестал сомневаться. До этого я ещё как-то пробовал найти ей оправдание: может, не главная она в этой цепочке, может, заставили, принудили, запугали. Но тот взгляд, бессильно-яростный взгляд загнанной крысы или хорька, попавшего в капкан, все сомнения исключал. Так не смотрят на врача, спасшего жизнь. Так можно смотреть только на смертельного личного врага, которому желаешь гибели, причём одновременно и быстрой, и мучительной.