Товарищ военврач III (СИ) - Дмитриев Олег - Страница 34

Девочку звали Таней. Ей было шесть лет. Осколок бомбы, рваный и острый, как бритва, вошёл ей в правое плечо сзади, разорвал трапециевидную мышцу и застрял в области плечевого сплетения. Маленькая рука висела плетью — паралич и полное отсутствие чувствительности ниже уровня повреждения.

— Дядя, а мне отнимут ручку? — она перестала плакать, когда подействовала блокада. Плакала вместо неё Климова, судорожно, на разрыв, так, что Оксана увела её.

— Нет, маленькая, — ответил я, и голос мой прозвучал гораздо лучше, чем я сам себя чувствовал. — Не отнимут. Я тебе обещаю. Как тебя зовут?

— Я Таня Сухорукова, мне шесть лет! Мой папа работает на заводе «Ревтруд»! — заученно ответила она. И улыбнулась, показав беззубую верхнюю десну. И Костакова, неловко ступая, отвернувшись, ушла в сторону вслед за Климовой, вздрагивая, зажимая рот.

Осколок, судя по рентгеновскому снимку, который успел сделать Леонид Ильич, перебил или сильно травмировал один из стволов плечевого сплетения. Скорее всего, задний пучок, отвечающий за разгибание кисти и пальцев. Если не восстановить проводимость нерва сейчас, в ближайшие часы, рука останется парализованной навсегда.

В моём времени эту операцию делали под сложным микроскопом. Использовали «невидимые» монофиламентные нити, операционные налобные лупы с многократным увеличением. Но я сейчас был в другом времени, которому на моё исходное было наплевать.

В операционной было тесно и душно от ламп. Четыре керосиновых «летучих мыши» подвесили прямо над столом, а Катя держала пятую, самую яркую, направляя свет туда, куда я указывал. Тени метались по стенам, и в этом дрожащем свете я начал операцию, которой, по всем правилам, порядкам и методикам тысяча девятьсот сорок первого года, здесь случиться никак не могло.

— Больше света! — скомандовал я, и над столом склонились ещё две лампы, принесённые Оксаной и бледной Марусей, на одной щеке которой алел след узкой ладони. Да, спирт и валерьянка помогали не всем, некоторых приходилось приводить в чувство вручную.

Скальпель пошёл по коже легко, будто самостоятельно. Я раздвигал края раны, пробираясь сквозь размозжённые мышцы к месту повреждения. Кровотечение было умеренным — прихватил сосуды зажимами и пошёл дальше.

И вот нерв. Плечевое сплетение — сложная система, переплетение волокон, идущих от шейного отдела спинного мозга к руке. Это я знал совершенно точно, потому что именно такой вопрос попался тогда, на анатомии. И с ним я отправился на пересдачу, после чего строение всего плечевого пояса со злости выучил так, что от зубов отскакивало.

Осколок повредил задний пучок, но не рассёк полностью, часть волокон уцелела. Я видел это своими глазами, хотя без увеличения разглядеть отдельные нервные стволики было почти невозможно. Помогало знание анатомии, опыт и то, что я очень хотел увидеть, помочь. И здоровенное увеличительное стекло, которое откуда-то притащила Костакова. Когда она вошла, таща здоровенную, с суповую тарелку размером, лупу перед собой на вытянутых руках, Маруся взвизгнула, а Оксана вспомнила не только про мать и угол. Здоровенный вытаращенный глаз, который отразила линза, смотрелся страшновато.

— Шёлк, самый тонкий, — сказал я, и в ладонь лег держатель с изогнутой иглой.

Я накладывал на нерв эпиневральные швы, самые простые, но в таких условиях единственно возможные. Концы нерва надо было свести максимально точно, волокно к волокну, чтобы импульс мог хотя бы теоретически пройти через место повреждения. Три шва. Четыре. Пять. Я стягивал узлы медленно, аккуратно, чтобы не повредить хрупкую ткань. Пальцы, привыкшие к грубой работе с костями и сосудами, с большими, взрослыми костями и сосудами, сейчас двигались с точностью даже не сапёра, а микробиолога или неонатолога.

Когда шов был завершён, проверил остальные видимые в ране участки нервного сплетения. Нарушений и повреждений не обнаружил — повезло. Сшил разорванную мышцу, восстановил фасцию, наложил кожные швы. Руку Тани загипсовали в положении отведения и лёгкого сгибания в локте — так, чтобы исключить натяжение нерва и дать ему хотя бы шанс срастись.

Операция заняла почти три часа. Когда я отошёл от стола, спина затекла так, что очень хотелось лечь прямо на пол или хотя бы опереться о стену. Сёстры увозили Таню, когда Оксана, поправлявшая ей простынку, вздрогнула. И тихо сказала:

— Пальчиками, Вань, шевельнула… Еле-чуть, но шевельнула. Я видела, это точно не каталка дёрнулась…

Железная Оксана Пална громко сглотнула и отвернулась рывком. Я закрыл глаза и выдохнул.

— Папа, папа, а это доктор Николин! Он хороший! Он обещал, что ручку не отнимет, и не отнял!

— Тише, Танюша, тише! Помнишь, что обещала доктору? Не шалить и не двигаться, чтобы ручка зажила поскорее, — Смирнова говорила мягко и нежно, тепло, по-матерински, но я точно слышал с голосе геройской военфельдшера слишком близкие слёзы.

Отцом девочки оказался начальник инструментального цеха Тамбовского завода «Ревтруд». Он прибежал утром, сразу после третьей смены, прямо в спецовке. Увидев дочь живой, замер в дверях палаты, не решаясь войти, и только огромные ладони его сжались в кулаки, побелели костяшки и глаза. А когда вошёл к Тане и другим детям, обвёл их глазами — намертво замолчал.

— Товарищ… — начал я, выходя с ним, а точнее выводя его в коридор.

— Сухоруков я, — глухо проговорил он. — Степан Фёдорыч… просто Степан. Как она? Выживет ли? А рука-то… Гипсу сколько…

— Жить будет точно. Руку я постарался сохранить. Она будет работать, но на восстановление уйдут месяцы, а может и годы. Нервы срастаются медленно, но шансы хорошие.

Он кивнул, сглатывая комок в горле. А я, наплевав на неоднозначную, мягко говоря, ситуацию, взял его за локоть и повёл в свою каморку.

А там достал из тумбочки листы бумаги, те, что приготовил ещё неделю назад, думая о том, где бы найти в Тамбове толковых слесарей. И вот катастрофически несчастный случай обернулся такой удачей. И я даже почти не думал о том, что такие действия мои при желании можно, наверное, было бы классифицировать, как вымогательство. Но мне это было неважно, потому что чертежи деталей для будущего аппарата Илизарова были несоизмеримо важнее. Вернее, для того его прототипа, который я собирался создать здесь и сейчас. Такие шансы два раза не выпадают, другого доступа к станкам и мастерам, к заводу, можно ждать долго. И так и не дождаться.

— Вот, смотрите, — я развернул первый лист, на котором были изображены кольца с отверстиями для спиц и резьбовыми соединениями. — Это компрессионно-дистракционный аппарат. Внешняя фиксация костных отломков. Спицы проводятся через кость и крепятся к кольцам, сами кольца соединяются стержнями с резьбой. Затягивая или ослабляя гайки, можно постепенно менять расстояние между кусками кости. Так можно не только закрепить перелом без гипса, но и удлинять кость.

Токарь слушал, сперва с недоверием, а потом и с удивлением. Его пальцы, казалось, сами чертили в воздухе контуры деталей, которые он впервые видел на, откровенно говоря, довольно корявых чертежах.

— Спицы нужны из нержавейки или посеребрённые, им в теле больного находиться, там постоянный контакт с… жидкостями, — я почему-то решил поберечь Сухорукова, помня о том, как он едва не сполз по косяку, разглядывая красные пятна на детских повязках.

— Кольца — сталь, но можно и титан, если есть, он полегче. Им снаружи быть. Стержни с мелкой резьбой, вот такой, — я показал на эскиз. Да, это слово было ближе к правде, чем слишком громкое для моих художеств «чертёж». — Гайки должны ходить плавно, без люфта.

— Это что ж, этой штукой ногу можно будет сохранить? — переспросил он, не отрываясь от бумаг.

— Ногу, руку, без разницы, — кивнул я. — Сейчас режут-пилят почём зря. Или сшивают так, что одна конечность на ладонь короче другой становится. А с этой системой можно не только избежать ампутации, но и одинаковую длину сохранить. Костная мозоль формируется в зазоре между отломками, и если его регулировать…