Товарищ военврач III (СИ) - Дмитриев Олег - Страница 2

— Иван Николаевич! — знакомый, но очень неожиданный голос долетел от ворот.

Я перевёл взгляд и увидел вчерашнего Толю Франта. Он шёл через двор — прямой, подтянутый, как царский офицер, но только в форме бойца РККА. Которая сидела на нём, впрочем, не хуже мундира какого-нибудь советника или там асессора — этих тонкостей и званий я не помнил. Трое таких же, в новеньких гимнастёрках, но со старыми физиономиями, не оставлявшими сомнений в их возможно крестьянском, но уж точно не рабочем бурном прошлом, держались чуть позади спокойно, только Стылый махнул рукой Коле.

— Добрый день, — удивлённо поздоровался я, сходя с крыльца. — Какими судьбами?

— Думал над вашими словами вчера, — ответил он, останавливаясь в двух шагах. — И не нашёл в них противоречия. Праздновать труса и давать врагу шанс на Победу, пусть даже бездействием, подло. Знаю, звучит громко и торжественно, — он поморщился, — но факт. Кликнул вот ребятишек. Многим по сердцу пришлись ваши слова. Скажи кому — не поверят: Толя Франт — в Красной Армии!

— Звучит как начало неплохого романа, — улыбнулся я. — Я бы почитал. Там наверняка несколько книг будет: «Подвиг Франта», «Франт — красный командир»…

— Выдумщик вы, Иван Николаевич, — улыбнулся он, и трое его спутников, не сдержавшись, захохотали, оскалив фиксатые пасти. — Но это даже мне самому больше нравится, чем «заключённый номер семнадцать-двадцать-три при попытке к бегству четырежды упал на штык товарища Иванова». Да и неспокойно стало в Тамбове. Ночью, говорят, облавы были…

— Что вы говорите? — я изобразил удивление. Не сильно стараясь, правда, но тут и зритель знал явно побольше моего.

— Сам поражаюсь! — подхватил он игру. — Мильтоны накрыли всю шайку расхитителей социалистической собственности, разом! А то, что главным там оказался один очень известный в городе «товарищ», удивило даже их. На рынке шепчутся — без чекистов не обошлось. Умеют же работать?..

— Какая познавательная история. Думаю, про неё тоже напишут. Может, даже в прессе, — задумчиво кивнул я.

— Лет через сто, — криво улыбнулся Франт. — Но не буду вас отвлекать, доктор. И спасибо. Как-то легче на душе, когда знаешь, что… что новое поколение может думать разумно и ответственно. Это воодушевляет.

Он протянул руку. Я пожал её, чувствуя, как его пальцы, сухие и сильные, сжимают мою ладонь. Крепче, чем вчера.

Мы расстались. Отделение уркаганов, а ныне бойцов Рабоче-Крестьянской Красной Армии, двинулось к военкомату. А я стоял и смотрел им вслед, думая о том, как причудливо складывается жизнь. Вот тебе и кураж воровской, озорство блатное… Война на самом деле учит быстро. Даже тех, кто уверен в том, что знает всё куда лучше прочих.

После обеда, когда я сидел в ординаторской с Ильиной, Граниным, тоже военврачом третьего ранга, и другими, обсуждая схему предстоящей операции, дверь распахнулась, и в комнату ввалился Коля.

— Муртазина и Бойко взяли! Вывели с конвоем! От Митряшова тебе бумага, на, держи!

Он протянул запечатанный пакет. Я обвёл коллег глазами. Факт отправки товарищем майором госбезопасности персонального письма молодому доктору явно их, мягко говоря, озадачил.

— Да хорош в гляделки играть! — прервал мои мысли Чарный. — Там «Эмка» их у крыльца, водитель сказал: без ответа уезжать приказа не было.

Я вскрыл пакет. Внутри был один-единственный листок с коротким текстом:

«Иван Николаевич, благодарю за помощь. Пришла информация по вашему запросу, готов поделиться. Митряшов».

— По коням, Коль! — подорвался я. — Товарищи, вернусь — дорисую, расскажу подробнее. Время дорого, простите!

Никто из коллег-врачей вопросов не задавал, все нестройно прогалдели, что всё понимают и дождутся.

Кабинет Митряшова был именно таким, каким я его себе представлял по старым фильмам и книгам. Деревянные панели на стенах, массивная мебель, шкафы с бесконечными рядами папок вдоль стен, а над столом — портреты вождей. Сам Семён Трофимович выглядел усталым, довольным и напряжённым одновременно.

— Всех взяли, Ваня, у нас — всех! Севостьянов стреляться хотел, не успел. В Куйбышеве и Чкаловске тоже сработали чисто. В Челябинске до пальбы дошло, но тоже многих арестовали. Давно такого не было, серьёзная работа. Спасибо ещё раз!

Он вышел из-за стола, пожал мне руку и вдруг, совершенно неожиданно, обнял. Кажется, даже вполне искренне.

— По запросу твоему, — продолжал он, отпуская меня и возвращаясь за стол, — коллеги из Улан-Удэ отработали. Наши твою девочку, по той самой кукле её и опознали. Малышка молчала сперва, напугалась очень. А когда ей про маму Зину и доктора Николина сказали — заплакала, обниматься кинулась. Писать, говорит, уже почти научилась, дайте мне адрес их, только печатными буквами, потому что я читать пока не умею хорошо.

Он смотрел на меня внимательно, не мигая. А я смотрел на портрет товарища Сталина над его головой — с таким лицом, с каким глядели на него в кинохрониках ребятишки, благодарные за счастливое детство. Опасаясь, что, даже так, задрав голову к потолку, слёз не удержу.

— По фототелеграфу вот прислали, — Митряшов протянул мне лист бумаги. — Она, нет?

— Могу… забрать? — еле выговорил я, глядя на глянцевое изображение. С которого на меня смотрела худая, напуганная, но совершенно точно живая Алёнка, прижимавшая к груди новую куклу. На фоне плаката с каким-то космического вида поездом и картой СССР, с надписью «Транссибирский экспресс». Шрифт был рукописным и скорее угадывался, чем читался, да и резкость постоянно плыла, приходилось зло тереть веки. Но это точно была она. Живая.

— И ещё вопрос, Иван Николаевич, — голос Митряшова вдруг стал другим. — Тут из Москвы запрос пришёл необычный. Получили там письмо про какие-то чудо-лекарства. Отследили по штампам до Тамбова, досюда. Глянь. Ты не знаешь, кто мог бы такое написать из ваших, госпитальных?

Глава 2

Вот это новости

Вопрос товарища майора государственной безопасности прозвучал без нажима или резкости. Но я, как хирург со стажем, точно знал, что без особого нажима и плавно можно делать такие разрезы, которые потом очень долго зашивать и которые крайне неохотно зарастают даже в хорошо оборудованной клинике.

Удачно, очень удачно пришла мысль принять чего-нибудь успокоительного до выезда из госпиталя. Заскочив в свою келью переодеться, отправив Колю ждать у машины, я торопливо отхлебнул из пузырька с микстурой Бехтерева. Дважды. Вероналы-люминалы были, во-первых, подотчётными, а во-вторых, «прибили» бы меня, как озимые. Нужно было ясное сознание, но менее выраженные реакции. Вон как меня Семён Трофимович грамотно раскачал рассказом и фотокарточкой. Но к тому моменту, как рядом с ней легла фотокопия письма в Москву, то ли я успокоился, то ли соли брома стали работать в полную силу. На листок с теми же черно-белыми квадратиками и полосками, похожими на поля ленты факсимильных аппаратов моего прошлого, я смотрел с лёгким интересом, не более. Глаза скользили по строчкам, узнавая собственные слова, но эмоций не было. Владимир Михайлович Бехтерев — великий врач, конечно, какую штуку выдумал.

— Узнаёшь руку? — не выдержал Митряшов, глядевший на меня так, что аж жгло. Жгло бы, если б не бром.

— Откуда, Семён Трофимович? — на этот раз удивиться удалось вполне реалистично. — Я ж не в канцелярии, не делопроизводителем там, чтоб по почерку всех узнавать. Вряд ли врач. У нас же у всех почерки такие, что впору дешифровщика вызывать.

Я хмыкнул, припомнив старую институтскую шутку о том, что всех врачей специально учат писать неразборчиво, чтобы потом по статье не подтянули, в случае врачебной ошибки.

— Это да, — протянул товарищ майор. Кажется, разочарованно.

— Могу ознакомиться? — на всякий случай уточнил я. Хватать в руки документы со стола в таких кабинетах без спросу казалось не самым верным решением.