Товарищ военврач III (СИ) - Дмитриев Олег - Страница 14

Если Серафиму Николаевну отпустили, значит, она действительно была ни при чём. Или не значит. Тьфу ты, вот же засела в мозгах эта бдительность-подозрительность! Товарищ Березин умел подавать информацию так, что любой факт начинал двоиться, троиться, играть, как говорили в моём времени, новыми смыслами. Хотя тут мне вполне хватило бы одного-единственного, старого, чтоб не плодить ни сущностей, ни подозрений. Ладно, сейчас главным и самым важным для дела было то, что Ильина вернулась. Значит, ведущий хирург снова в строю, можно выдохнуть и перераспределить столы обратно. Проверив сперва её состояние.

Серафиму отпаивали чаем в кухне Зина и Оксана. Девчата-сёстры и санитарочки сидели рядом и стояли у стенок, как птенцы, вытягивая шеи, боясь пропустить хоть слово.

— А ты чего? — сквозь прижатые к губам пальцы, громким шёпотом спросила Плетнёва.

Выглядела наша новая заведующая пищеблоком так, будто сидела перед телевизором, подавшись всем могучим телом вперёд, и изо всех сил переживала за какую-нибудь рабыню Изауру или просто Марию. Только телевизоров тут не было.

— Расписалась, где следовало, и вышла. А там как раз Николай встречал, — ответила товарищ военврач, глядя на меня. Видать, к самому финалу истории я подоспел.

— Серафима Николаевна, позвольте вашу руку, — я протянул правую, ладонью вверх, а левую заложил за спину, будто приглашая её на тур вальса.

Она мазнула взглядом по Смирновой и положила узкую кисть на мою, глядя непонимающе.

— Что случилось, Иван? — голос её чуть слышно подрагивал. Голос, но не пальцы.

— Случилось чёрт знает что. А впереди та же самая гора работы. Нужно было удостовериться, что вы готовы, — спокойно объяснил я. Поздно заметив взгляд Оксаны, о который можно было не просто споткнуться, а ногу сломать. Или обе. Или все четыре на двоих.

— Это не первая моя война, — уже спокойнее ответила Ильина, чуть дрогнув уголками губ. — Я в порядке, могу оперировать. Интересный у вас способ определения профпригодности, коллега. Как у одного пожилого командира, с которым я беседовала не так давно. Он точно так же сделал.

— Ну, у некоторых мысли сходятся, — буркнул я, понимая, что говорила она скорее всего о Березине. — Так быстрее всего.

— А мы не блох тут ловим, доктор, — пробасила Зина, глядя с тревогой на Оксану, у которой со щёк сходили красные пятна. Неохотно так сходили. — Нам тут торопиться некуда.

— Это приём пищи у нас строго по графику, — перевёл глаза на неё я, — а раненые, как вы говорите, взяли моду помирать чуть что, без предупреждения. Загодя не изготовишься.

— Опять уел, гад такой, — фыркнула она. Заметив, как я покосился на Смирнову. — Так, как заведующая пищеблоком, прошу дать ровно пять минут на окончательное приведение в боеготовность товарища военврача. Имею кофе со сгущёнкой.

Последняя фраза была сказана почти интимно, трепещущим шёпотом, от которого, кажется, даже у меня сердце забилось быстрее, а во рту стало слаще.

— И нам! — пискнули две или три санитарки или сестры позади.

— По одной чайной ложке! — сурово повысила голос Плетнёва, доставая откуда-то банку с такой родной бело-сине-голубой лентой. Вздох предвкушения пронёсся по рядам зрителей и слушателей. Под него я и вышел.

Вадим Горелов пришёл в себя. Говорить ему, как и Козыреву, с которым они лежали теперь в одной палате, я не разрешал, но состоянием швов и звуком дыхания был доволен. Хотя нет, скорее — удовлетворён. И немного удивлён тем, что у меня всё получилось без привычного оборудования и даже без ИВЛ. Видимо, сошлись удачно профессионализм одного врача из будущего и яростное желание жить одного молодого лётчика. И звёзды, наверное, стояли в тот раз удачно.

На геройском капитане разведки швы подживали хуже. Но радовало, что то уродство из хромированного шпателя и сталистой проволоки, на которой держалась его правая большая берцовая кость, выдержало тот его рывок. Врать Митяю я тоже не стал, сказав, что если бы нога развалилась снова, то её вероятнее всего пришлось бы ампутировать по колено. Глаза Козырева давали понять, что в содеянном он не раскаивается ни грамма, но за честность признателен и гарантирует больше режима не нарушать. Если не будет больше никаких эксцессов. Проследить за этим обещал Мальцев, вошедший к ним в палату, когда я уже собирался выходить.

— Иван Николаевич, Коля сказал, задумка с постом у входа для фиксации времени ваша была? — спросил-утвердил он.

— Без отчества можно, и на «ты». Иван — я протянул ему руку, которую он тут же и пожал, вызвав какую-то понимающе-добрую улыбку на обрамлённом бинтами лице Козырева. — Моя, да.

— Спасибо. Удобная штука и полезная. Людей не хватает, про возможность задействовать выздоравливающих я не подумал, — если он и смущался, то заметно этого не было. Он вообще всегда выглядел не то как деревянный столб, не то как стальной канат.

— Да не за что. Одно дело делаем, — пожал я плечами.

— Какое? — вопрос тоже прозвучал без эмоций, но взгляд внимательный выдал интерес.

— Воюем. И побеждаем, как я слышал, — ответил я и вышел. В третьей операционной уже ждали.

Света Костакова вернулась к вечеру. Я как раз только вошёл в ординаторскую, едва сев к столу и потянув руки в сторону кружки, над которой курился призрачно-седой парок.

— Иван Николаевич, есть разговор, — выпалила она громким шёпотом, вообще неожиданным для помещения, где сидели люди. — Не при всех.

Хмурый Гранин что-то писал, пристроившись у подоконника, Катя Белова заполняла формуляры, Ильина тренировалась вязать разные узлы обеими руками одновременно — я научил. То, как посмотрела на Свету геройская товарищ военфельдшер Смирнова и вовсе настоятельно требовало начать переживать за тощую. Она окинула Костакову взглядом, каким осматривают раненого на сортировке: степень повреждений, прогноз на выживание. Прогноз, кажется, удручал.

— Пойдём, — я встал, накинул шинель, висевшую на вешалке у двери. — Соорудите Свете тоже чайку, что ли? Вон бледная вся, пешком с Энгельса шла, а там ветер какой…

Уходя и прикрывая за собой дверь, я слышал за спиной бормотание Оксаны. Она как раз потянулась к чайнику, и до меня донеслось что-то про всю родню по материнской линии — и щуплой Светки, и самого Энгельса, и почему-то Карла Маркса, которого товарищ Смирнова ласково назвала «патлатой падлой в бороде».

Мы отошли к лавочке, где никого не было. Облюбовавшие её за лето и раннюю осень водители по причине наступления холодов перебазировались ближе к кухне. Или по какой-то другой причине, но их голоса с того крыла доносились частенько, сопровождаемые смехом товарища Плетнёвой.

— Это вам, Иван Николаевич! — Костакова залезла за пазуху и вытянула оттуда свёрток в плотной коричневой обёрточной бумаге, перевязанный бечёвкой. У приличных военфельдшеров, как некстати подумалось мне, это называлось бы «достать из-под груди», но в Светином случае выходило исключительно «из-за пазухи».

Я развернул бумагу. Внутри свёрточка обнаружились часы. Наручные, с широким кожаным ремешком, прямоугольные, массивные, как кирпич. Корпус сиял, секундная стрелка, отдельная, под часовой и минутной, бегала по кругу. Почему-то бросилась в глаза забавная «семёрка», больше похожая на «двойку» вверх ногами — цифры на белом циферблате были будто рукописными. Я перевернул часы и увидел на задней крышке гравировку: «От УНКВД Тамбовской области тов. Николину И. Н. с благодарностью и на добрую память».

— Андрей Ильич сказал, что вам, как доктору, без часов никак, — тараторила Света, заглядывая мне в лицо и приподнимаясь на цыпочки. Глаза её горели любопытством, нос, казалось, заострился ещё больше. — Там и надпись есть!

Я молчал, разглядывая подарок. Часы в это время были вещью штучной, дорогой. Тут умели ценить время, которое на войне имело совсем другое значение, так похожее на привычное врачам. В операционной важно время наложения жгута, важна каждая секунда, проведённая без пульса или дыхания, и часы на руке — такой же рабочий инструмент, как зажим. Или скальпель. Мысли о котором снова заставили нахмуриться.