Лекарь Фамильяров. Том 9 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 5

— Не замкнутый, в этом вся и беда, — я прошёлся вдоль стойки, прикидывая. — Слушай сюда. Побудь у меня неделю. Прямо тут, в клинике. Возись с Искоркой каждый день, играйте, тренируйтесь, корми её с рук. Сопряжение, это контур, а контуры иногда пробиваются долгим ручным контактом там, где не сработал разовый разряд. Я такое видел с Шипучкой, когда система уступила. Гарантий нет. Но шанс есть.

Артур поднял голову, и в глазах у него снова затеплилось.

— Я согласен. Мне и жить сейчас негде, честно говоря… — он не договорил. — Согласен, короче. Где тут у тебя можно упасть?

— Да как обычно, на раскладушке. И вот ещё что, — добавил я, пока мысль не остыла. — Про сегодняшнее молчим. Всё, что за фальшстеной, и всё, что у тебя теперь в голове, наружу не выходит. Круг посвящённых, ты, я и комендант. Остальным будем рассказывать дозированно, по мере необходимости и моими словами.

— Обижаешь, Миш, — Артур глянул на меня почти сурово. — Я месяц отработал среди тех, кто за лишнее слово в мешок зашивает. Молчать я теперь умею лучше прежнего.

Раскладушку я извлёк из недр шкафа в подсобке. Раскладушка была со скрипом на каждый шарнир, помнившая ещё Ксюшины ночные дежурства. К ней прилагался комплект белья и подушка.

Артур принял всё это хозяйство с благодарностью бездомного, каковым, подозреваю, он последний месяц и был.

— Условия постоя простые, — сказал я, пока он воевал с шарнирами. — Душ в стационаре, кухонный угол с недавних пор в подсобке, кормовой склад не трогать. За постой отрабатываешь, полы по вечерам твои, ночные кормёжки геккона делите с Феликсом по чётным и нечётным дням. И главное, с комендантом не спорить. Себе дороже.

— Подтверждаю! — донеслось сверху.

— Принято, — Артур наконец победил раскладушку и уселся на неё, проверяя на скрип. — Слушай… а ведь неплохо. Крыша, работа, зверь для тренировок и дракон-комментатор. У меня месяц назад из всего этого была только сумка и яйцо.

Я смотрел, как он раскладывает своё скрипучее ложе между стойкой и стеной, и думал о том, что в смету нового крыла я не зря заложил ординаторскую. Просторную, с диваном и нормальным душем. Потому что клиника моя на глазах превращалась в постоялый двор для неприкаянных героев и их фамильяров, и тенденция эта, судя по всему, планировала только крепнуть.

— Спокойной ночи, Миш, — Артур улёгся, и раскладушка отозвалась всеми шарнирами сразу. — И спасибо.

— Спокойной. Феликс, гостя не досматривать, он свой.

— Есть не досматривать! — с сожалением отозвались с жёрдочки. — Объект под охраной! Гостю выдано одеяло! Отбой по расписанию!

Я вышел и запер за собой дверь клиники, в которой теперь спали дракон со знанием будущего, его контуженный всадник и комендант, довольный жизнью как никогда.

До кафе я добрался к самому концу Олесиной смены.

Она вышла в куртке поверх формы, увидела меня у крыльца и просияла так, что фонарь над входом сделался лишним. Мы взялись за руки и пешком пошли домой, через ночной город.

Питер летом ночью хорош по-особенному. Небо не гаснет до конца, держит над крышами серо-жемчужную полосу, дворы тёплые и даже проспекты к ночи стихают до полушёпота. Мы шли не торопясь, и я чувствовал, как из меня по капле выходит этот бесконечный день с драконьими директивами.

Олеся отчиталась о своём дне, смена прошла бойко, к вечеру размели все эклеры, а Марина отпустила её завтра пораньше. Дальше отчёт свернул в русло, которое я про себя уже называл штабным.

— Я списки составила, — сообщила она с гордостью. — Что приготовить, когда твои приедут. Пирог с капустой, ты говорил, отец любит. Утка, если заранее предупредят. И скатерть я нашла в коробках, бабушкину. Как думаешь, твоей маме скатерть важна?

— Маме важно всё, — честно сказал я. — Но больше всего ей важна ты, так что скатерть может выдохнуть.

— Вот поэтому я и волнуюсь, — Олеся вздохнула и тут же перескочила: — А этот твой… Шторм сегодня опять охотился на собственные искры. Мурчит, искрит и сам же на искры прыгает. Полчаса. Я думала, помру со смеху. Миш, я тут подумала… Я хочу его тренировать.

— Кого?

Она запнулась, сообразив, что забежала вперёд собственного рассказа, и засмеялась.

— Ой. Ну… леопардёнка нашего. Я хочу его тренировать по-настоящему. Как боевого пета. Только не как для арены, а для дома. Чтобы слушался, чтобы защищал.

Я хмыкнул. Разговор, который я собирался когда-нибудь осторожно начать сам, Олеся начала первой.

— Ты представляешь, что это за работа? Электрический леопард, это не собачка «дай лапу». Это месяцы ежедневной дрессуры. Это покусанные руки, причём твои. Это удары током, тоже твои, он в азарте искрит, и искрить будет сильнее по мере роста. Это режим, от которого нельзя отступать ни на день, иначе всё насмарку.

— Знаю, — спокойно сказала Олеся. — Я почитала уже кое-что. Руки заживут, ток я и так от него ловлю через день. Зато у нас дома будет воспитанный хищник, который охраняет нас и квартиру. Лучше воспитанный хищник, чем электрошокер на диване. Он же всё равно вырастет, Миш. Вопрос только, каким.

Я посмотрел на неё. В жёлтом свете фонарей шла женщина, которая голыми руками схватила искрящего зверя, потому что «ему было страшно», а теперь собиралась воспитать из него защитника дома.

— Договорились, — сказал я. — Завтра принесу тебе лучшую монографию по эфирным хищникам. Штудировать будешь как миленькая, с конспектом. Но начнём с главного. Чтобы тренировать зверя, ему нужно имя. Настоящее, постоянное. Имя, это первый шаг к привязке, зверь должен знать, что зовут его, а не вообще.

— А я уже, — Олеся остановилась, развернулась ко мне и победно поцеловала. — Ты не заметил, а я его уже назвала. Шторм. Он когда мурчит и искрит, у нас в эркере пахнет грозой. Самый настоящий шторм, только маленький и любит сыр.

Шторм. Звучное, короткое, с раскатом. Зверю пойдёт, а через год, когда в этом звере будет тридцать кило мышц и статики, оно перестанет быть авансом.

— Шторм так Шторм, — согласился я. — Утверждаю. Заносим в карту. Из практического, тренировать будешь в перчатках, у тебя же кондитерские есть, плотные? Вот в них. Пока у него зубы молочные и разряды детские, надо ставить правильные привычки, его и твои. И первые недели только игровые команды, никакого «фас», это я тебе как врач и как монография говорю.

— В перчатках так в перчатках, — покладисто согласилась Олеся.

Наш эркер мы увидели ещё с угла, в тёмном ряду окон он один слабо, уютно вспыхивал изнутри голубыми искорками, размеренно, как маяк. Шторм сидел на подоконнике и встречая мурчал в стекло. Служба, о которой он ещё не знал, уже началась.

Утро встретило меня сюрпризом ещё с порога.

Я хотел отпереть клинику своим ключом, но уже было открыто, шагнул в приёмную и остановился. Из глубины, от стойки шел дружный, ничем не сдерживаемый хохот.

Картина открылась такая. Вокруг стойки, сдвинув стулья кружком, сидела вся моя гвардия, Ксюша с кружкой в обнимку, Денисов с блюдцем на колене, Артур на стуле задом наперёд, а в центре композиции возвышался Саня и, судя по позе, дожимал кульминацию.

— … значит, контекст, — Саня держал паузу, как артист разговорного жанра. — Мне лет шестнадцать, я у бабы Зины во дворе за гаражи её хлам таскаю. И среди хлама, тапок. Один! Войлочный! А на этом тапке, я точно знаю, её Барсик три года спал безвылазно, а Барсик у бабы Зины был зверь третьего уровня, серьёзный кот. И я этот тапок несу на барахолку, к барыге, который «артефактами» торгует. И вот он берёт тапок, подносит к своему детектору, а детектор — пи-пи-пи! Фонит! Честно фонит, зуб даю, эфирный след-то настоящий! И барыга такой, шёпотом: «Беру за восемьсот. Заряженная вещь». Восемьсот рублей! За тапок!

— А второй? — сквозь смех выдавила Ксюша. — Второй тапок где⁈

— А второй я ему на следующей неделе принёс! — гордо объявил Саня. — Со скидкой! Как парный артефакт! Сказал, по отдельности они «фазу теряют»!