Лекарь Фамильяров. Том 9 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 43

— Смотри, — я развернул бестеневую лампу. — Знакомься. Барон, мастиф, семьдесят один килограмм живого веса. Вот это, — я показал зажимом на выбритый пах, на дренаж, на границу вскрытой полости, — абсцесс. Был. Размером с твой кулак, глубокий, между бедром и брюшной стенкой, зреющий вторую неделю, температура у пса под сорок. Доступ к нему существует один, снизу и сзади, под углом, в живой ткани, у зверя, который от боли выдёргивался из рук. Такого пациента на столе держат всем телом. Екатерина Андреевна держала. А я работал в единственной точке, из которой туда достаёт инструмент.

Олеся смотрела на дренаж. По трубке шло, зрелище было доходчивое, из тех, что заменяют часовую лекцию.

— Прижаться пришлось, потому что на вытянутых руках лезвие гуляет, — закончил я. — Гуляющее лезвие в гнойной полости калечит. Вот, собственно, вся страсть, которую ты застала.

Барон выбрал этот момент, чтобы поднять голову, оглядеть собравшихся мутными от седации глазами и вывалить язык. Язык был размером с полотенце.

«…тёплая… этой можно чесать меня… пусть чешет…»

Хвост его стукнул по столу два раза, тяжело, как швартовый канат.

Остывала Олеся так же, как вспыхивала, без переходных стадий. Я видел, как это произошло, по глазам, семьдесят один килограмм пациента, свежий шов, дренаж, лоток с инструментами, окровавленные перчатки в двух экземплярах, и вся картина, которую она себе досочинила от двери, целиком осыпалась, а на её месте встала другая, обыкновенная, рабочая. И стало ей, судя по лицу, стыдно в квадрате, за сцену вообще и за формулировки в частности.

— Ой, — сказала она тихо.

Ёмкое медицинское резюме. Подписываюсь.

Она повернулась к Смолиной. Та уже опустила руки и стояла у стола с планёрочной, но багровость ещё не сошла со скул.

— Екатерина Андреевна… Простите меня, пожалуйста. То, что я вам наговорила, было мерзко. Вы работали, а я… Простите. Правда.

Извинялась Олеся без вихляний, полным предложением и глядя в глаза.

Смолина помолчала. Стягивала перчатки, свернула их одну в другую, отправила в бак, всё это молча, и пауза уже начинала звенеть, когда она наконец повернулась.

— Забудьте, — сказала она. И вдруг добавила, с непонятно откуда взявшейся интонацией живого человека, — Признаю, из дверного проёма биомеханика силовой фиксации выглядела… весьма неоднозначно. Я бы тоже сделала неправильные выводы.

Мы все переваривали услышанное. Ксюша в дверях издала звук зажатого носом смешка. Первая трещинка во льду.

Владелец Барона отклеился от прейскуранта, расплатился за вскрытие с седацией и за перевязочные, пять восемьсот по чеку, тысячу положил сверху со словами «за представление доплачиваю» и отбыл.

Барона мы свели со стола вчетвером. Он норовил облизать всех участников конфликта по очереди, примирение понимал широко.

Олеся мыла руки у раковины дольше, чем требовалось. Неловкость с неё ещё не сошла, я видел это по плечам.

— Я же чего приехала, — сказала она. — Полка. И кран. Я утром встала, а кран молчит. Ты не представляешь, как это, когда столько времени капал, а теперь нет. Я стояла и слушала. Я тебе обед привезла, речь заготовила. Про настоящего мужчину, между прочим. А вместо речи устроила вот это.

— Бывает, — я махнул рукой. — Считай, что речь я услышал. В авторском пересказе.

Она фыркнула, развернулась, и мы обнялись, прямо там, между раковиной и стойкой.

Контейнер она распаковывала с той серьёзностью, с какой сапёры разминируют. Внутри были котлеты с пюре и малосольные огурцы в отдельной баночке, порезанные вдоль. Я сел за стол в подсобке и ел без всякой сдержанности, а Олеся сидела напротив, подперев щёку, и смотрела на этот процесс со сложным выражением, в котором виноватость постепенно проигрывала теплу.

Посреди второй котлеты мне некстати вспомнилась столовая Госпиталя, линия раздачи, где котлета глухо стучала о тарелку, и много лет той жизни я считал такой стук нормой. Я дожевал и на всякий случай посмотрел на Олесю ещё раз.

Дверь распахнулась с ноги, колокольчик издал звук короткого замыкания, и в приёмную влетел Саня с пакетом размером с подушку.

— Обед прибыл! — объявил он с порога. — Брал по головам, всё посчитал! Мне с двойным мясом, Ксюхе без лука, Екатерине Андревне классику, потому что я не знал, чего она любит, а классика, это безопасно, шефу…

Он дошёл до подсобки и увидел шефа.

Шеф сидел над опустевшим контейнером и доедал малосольный огурец. Рядом с контейнером стояла Олеся.

Саня застыл. На лице его произошла трагедия, радость логиста, доставившего ценный груз, споткнулась о факт и рухнула.

— Шеф, — сказал он с искренним горем. — Как же так. Я же по головам. Одна же теперь пропадёт. Она же с двойным сыром. Она остынет и всё, шаверма второй жизни не имеет.

— Александр, — сказал я, — ты сейчас произнёс это с такой скорбью. С такой не всякий провожает родственников.

— Так о родственниках, Михаил Алексеич, другие родственники позаботятся, а она, нет!

— Забирай сироту себе на добавку, спасёшь.

Саня просветлел. Двойное мясо плюс двойной сыр, арифметика утешения сошлась у него без остатка.

Обедали вразнобой, Ксюша утащила свою порцию к стойке, чтобы видеть дверь, Смолина ела в ординаторской, аккуратно, над развёрнутой салфеткой, Саня устроился на подоконнике и вёл с шавермой личные отношения. Олеся тем временем прощалась, банкеты в её ресторане шли всю неделю, и до вечерней смены ей надо было ещё успеть выспаться.

— Всё, я побежала, — она чмокнула меня, подхватила пустой контейнер и уже от двери обернулась к Смолиной. — Екатерина Андреевна. Ещё раз извините. И… держите его в тонусе, он когда без присмотра, то питается сухарями и совестью.

— Приложу усилия, — ответила Смолина без улыбки, но и без льда.

Колокольчик отзвенел, и клиника вернулась в рабочее русло. Ксюша записывала на послеобеденное время перевязку и два первичных, Саня уволок тряпку и ведро в сторону операционной, из ординаторской слышался шелест, Смолина заполняла карту Барона.

Я вытер стол в подсобке и поймал себя на том, что стою с тряпкой и думаю вовсе не про запись после обеда.

Думал я про то, что в моей клинике работает человек с выучкой Синдиката, что этому человеку я сегодня доверил спину в прямом смысле слова, и что доверие моё до сих пор держится на ощущении. Ощущениям своим я верил. Но за дверью стационара спал зверь, за которого любая корпорация выдала бы бюджет небольшого города, и ставить его на ощущение я права не имел.

Проверку на руки Смолина прошла. Оставалась другая.

После обеда я оставил Смолину на приёме, Ксюше сказал писать сложное на меня и увёл Саню в новое крыло. Официальная версия звучала как «проверить рабочих», и версия эта не вызвала вопросов ни у кого, включая самих рабочих.

Бригада Алишера заходила со своего входа, с улицы, и по клинике не шастала, за что я был благодарен прорабу, каждый посторонний в моих коридорах старил меня на месяц. Перфоратор долбил несущую с упорством дятла, вышедшего на сдельную оплату.

Алишер обнаружился у оконного проёма, с рулеткой и карандашом за ухом.

— Михаил! — он привычно перекричал перфоратор, не напрягаясь. — Смотреть пришёл? Смотри. Вот тут смотровая вторая будет, тут твоя лаборатория, розетки по проекту, силовую тянем в четверг. Отстаём на два дня. Плитку привезли не ту, я развернул.

— Не ту — это какую?

— Скользкую. Красивая, спору нет, но у тебя тут звери, кровь, вода. Упадёт кто. Я заказал шершавую, разница восемь тысяч, с меня магарыч за задержку.

Вот за это я и платил его бригаде сверх сметы без разговоров. Человек развернул фуру плитки, потому что подумал про чужих зверей на мокром полу.

Я покивал, задал пару вопросов для достоверности, про четверг и про силовую, и увёл Саню в дальний угол, к будущей лаборатории, где перфоратор глушил всё живое и слышно нас было только на расстоянии вытянутой руки.

— Саня. У тебя в лаборатории, куда кровь возим, знакомые есть?