Лекарь Фамильяров. Том 9 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 41

«…туда повесят большую мягкую… я знаю, я видел… заберусь наверх… сверху всё видно… засада!.. я в засаде, никто не знает, а я в засаде!..»

— Все будут знать, что ты в засаде, — сказал я, меняя руку. — Штора будет искрить, как гирлянда.

«…это хитрость такая…»

На шестом шурупе восторг его достиг критической массы, и по шерсти леопардёнка побежали частые искры, прямо под моим табуретом, в опасной близости от металлической отвёртки.

— Так, — я опустил инструмент и посмотрел вниз. — Лекция по технике безопасности, ассистент. Пункт первый, искрящая шерсть и стальная отвёртка в одних руках не совмещаются. Пункт второй, хозяин на табурете, получивший разряд, падает на ассистента. Всем участникам больно, шторы никто не вешает. Выводы?

Шторм выслушал, прижав уши, обиделся на слово «нельзя», которого я даже не произносил, но которое висело в воздухе, и удалился на два метра, всем видом показывая, что засады отменяются навсегда. Пришлось после восьмого шурупа спуститься и выдать лакомство, официально, за ассистентскую выдержку. Обида была съедена вместе с лакомством, целиком.

К одиннадцати всё было кончено. На ладони, у основания указательного, честно горела свежая мозоль от отвёртки, первая мозоль этих рук за две жизни, полученная вне операционной, и я разглядывал её с неожиданной гордостью. Полка висела. Кран молчал. Карниз держал контрольный вис на всей моей руке, не дрогнув, и я на пробу повесил на него плечики с рубашкой.

Чай я пил на кухне, в тишине, которую больше не портила капель. Чувство внутри стояло знакомое, из операционных, сложный день, длинный доступ, чистое закрытие.

Я ещё раз прошёлся по объектам с придирчивостью заведующего на обходе, подёргал полку, повертел краном, посмотрел на карниз снизу. Швы состоятельны. Пациенты стабильны.

Олеси всё не было. Двенадцатый час, и я набрал её сам.

— Мишенька, — в трубке шумел ресторанный зал, звенела посуда, голос у неё был замотанный и тёплый разом. — Живая я, живая. Банкет никак не разойдётся, юбиляр пошёл по третьему кругу тостов. Буду совсем поздно, ты меня не жди.

— Встретить?

— Спи, — сказала она тем голосом, каким запрещают приятное. — Ты после своих аукционов, я же слышу. Возьму такси, доберусь, я взрослая девочка. Утром всё расскажешь. Целую.

— И, Миш… Шторма не перекармливай, он тебе наврёт с три короба.

— Уже наврал. Кормушка его сдала с потрохами.

— Целую. Осторожнее там с юбиляром.

Она засмеялась и отключилась, а я допил чай, проверил, что Шторм занял пост под новой полкой. Действительно занял, улёгся и уснул с видом гарнизона, и сам пошёл спать.

Засыпая, я успел подумать только одно, простое и очень приятное, утром она зайдёт в ванную, потянется к полке, привычно готовясь её обойти, а полка будет висеть. И кран будет молчать. Хороший получится сюрприз, беззвучный, из лучших.

Напоследок, уже сквозь дрёму, пришла кривая, зато точная посторонняя мысль. Вчера при мне человек заплатил двести тридцать семь миллионов за существо, которого не должно быть. А лучшей сделкой этих суток я, подумав, признал прокладку, вырезанную из медицинского жгута маникюрными ножницами. Бесплатно.

С этой мыслью я и уснул, и спал без снов, чего со мной не случалось давно.

Проснулся я по будильнику и первым делом услышал рядом дыхание.

Олеся спала, добравшаяся среди ночи, уткнувшись в подушку, и будить её не поднялась бы рука у человека и почерствее меня. Я выбрался из-под одеяла по миллиметру, позавтракал, черкнул записку «Обед не готовь, поем в клинике. Полюбуйся в ванной» и вышел, притворив дверь так, что не щёлкнул даже замок.

Сюрпризы с полкой и краном ей предстояло обнаружить без меня, лучшие сюрпризы работают в одиночестве.

Клиника встретила меня рабочим утром. Смолина была уже на месте, в своём отглаженном халате, Ксюша за стойкой, и журналы за вчерашний день лежали в таком порядке, что проверять их было почти скучно.

Я всё же проверил, по привычке, строку за строкой. Приём прошёл штатно, восемь пациентов, ни одного срыва. Пёс после ДТП, получивший, наконец, в журнале кличку, Байкал, ночь пережил ровно, температура в норме, дренаж чистый, перевязка в шесть утра по графику, подпись Смолиной, она приехала к перевязке за час до смены.

— Ксения, — сказал я, закрывая журнал. — За вчерашний день хочу поговорить отдельно. Ты среагировала правильно во всём, от каталки до звонков. Горжусь, официально.

С жёрдочки мне тем временем настойчиво семафорили. Феликс сидел, вытянувшись, и взгляд его содержал служебную записку, поэтому, закончив с журналами, я прошёл в стационар, и комендант перелетел следом.

— Доклад по объекту за истёкшие сутки, — начал он вполголоса, с наслаждением человека, дорвавшегося до любимой работы. — Кодовое обозначение объекта: «Скальпель». Утверждаете?

— Утверждаю.

— Докладываю. Объект «Скальпель» прибыл за час до смены, самовольно, произвёл перевязку раненого. Работал образцово. В течение дня объект дважды останавливался у двери. Не прикасался, не принюхивался, только смотрел. Также объект один раз посмотрел на меня и сказал «угу» первым. Провокация, оцениваю как проверку связи. Я не поддался.

— Молодец, что не поддался. Что-нибудь тревожное?

— Тревожного нет, — Феликс помялся и добавил с неохотой честного разведчика: — Есть непротокольное. Объект вчера, после операции, когда все вышли, погладил раненого по голове и сказал ему «терпи, дурак, жить будешь». Вслух. Думал, никто не слышит. Заношу в дело?

— Занеси, — сказал я. — В раздел «смягчающие обстоятельства».

Комендант убыл на пост, а я вернулся в приёмную и повернулся ко второму врачу.

— Екатерина Андреевна. Операция по Байкалу проведена безупречно, решение оставаться у стола было верным и спасло пациента. Благодарю за работу.

— Это моя работа, — ответила Смолина, но уголок её рта на слове «безупречно» дрогнул на миллиметр вверх, и я в очередной раз отметил, что похвала действует и на швейцарские механизмы.

Сдержанно, по делу, без лишнего. Больше ей от меня сегодня не полагалось, потому что в голове у меня, пока я листал её идеальные записи, дозревала мысль, которую я гонял со вчерашнего вечера.

Испытание нужно продолжать. Один экзамен, даже сданный так, ничего не гарантирует, протокол она нарушила ради пациента на столе, при свидетелях из своей новой команды. Следующая проверка должна быть выше уровнем и глубже. Мне нужен зверь, о котором нельзя рассказать в Синдикате. Не Феликс, не то, что за фальшстеной, а что-то промежуточное, контролируемое, что-то…

Что-то промежуточное, контролируемое, с легендой на случай провала, и обязательно на её дежурстве, потому что настоящие экзамены сдаются не при комиссии, а в ночную смену, когда рядом никого… Стоп.

Я оборвал мысль, не дав ей дозреть до неосторожности. Есть мысли, которые нельзя додумывать в помещении, где сидит контрразведка с идеальным слухом и сова с привычкой всё заносить в протокол, тем более что это одно и то же лицо. План намечался. Раскрывать его было рано даже самому себе.

— Михаил Алексеевич, — напомнила от стойки Ксюша, сверяясь со своим блокнотом. — Завтра в одиннадцать собеседование по админам. Тётенька из поликлиники. Вы обещали зайти на последние пять минут.

— Зайду. Готовь свои вопросы.

Звонил и владелец Байкала, уже дважды, благодарил, плакал в трубку и порывался привезти «весь гонорар мёдом, у меня пасека». Ксюша твёрдо перевела пасеку в рублёвый эквивалент по прейскуранту, но баночку в счёт будущих перевязок всё-таки приняла, для Смолиной, «врачу от пациента положено».

Колокольчик звякнул, ввалился Саня с воплем «всем доброе утро, кто по шаверме после обеда, записываю!», и начался приём.

Отработали штатно. В предобеденное время Саня ушёл за шавермой на всех, со списком в телефоне и наказом не перепутать «без лука» и «с двойным халапеньо». Ксюша была в стационаре, у тяжёлого Байкала. В приёмной остались мы со Смолиной и предобеденная тишина.