Лекарь Фамильяров. Том 9 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 28

— Снежный барс. Четвёртый уровень, — она не спрашивала, она читала зверя, как я читаю снимок. — В частной клинике. Живьём я таких видела дважды, оба раза в закрытом питомнике. Разрешение, полагаю, оформлено?

— Оформлено, зарегистрирован на меня, папка с документами в столе, покажу по первому требованию, — сказал я. — Пуховик, это Екатерина. Она тут работает, она своя.

Барс подошёл к решётке, обстоятельно обнюхал протянутую ладонь и чихнул на неё аккуратной порцией снежинок. Смолина посмотрела на тающий иней на своей руке, и сквозь весь её отглаженный протокол проступила девочка, которой подарили чудо. Проступила и спряталась, протокол вернулся на место.

— Терморегуляция изумительная, — сказала она и сделала пометку в планшете.

А ещё она смотрела вокруг.

Я ловил это весь день, краем глаза. Взгляд у Смолиной работал непрерывно и без её ведома, как дыхание. В коридоре у кладовки она приостановилась, приложила ладонь к стене, к тёплому её участку, и обернулась ко мне.

— У вас тут стена тёплая.

— Стояк горячей воды, — сказал я. — Особенность здания. Зимой у этой стены очередь из котов.

— Практично, — сказала Смолина и пошла дальше, и по её спине невозможно было прочитать вообще ничего.

Под конец дня она остановилась напротив жёрдочки и посмотрела на Феликса долгим оценивающим взглядом. Феликс смотрел сквозь неё, поверх, в светлое будущее, куда угодно.

— Странная у вас сова, — сказала Смолина задумчиво. — Взгляд такой, будто она сейчас потребует у меня паспорт и командировочное удостоверение.

Саня подавился чаем на всю приёмную. Паскаль на шкафу совершил невозможное и стал ещё незаметнее, сравнявшись по фактуре с куском ДСП. Я похлопал Саню по спине, выигрывая секунды.

— Порода такая, — сказал я. — Бдительная.

— Угу, — подтвердил Феликс с жёрдочки голосом, в котором рессорой звенело подавленное «предъявите документы».

Одного она так и не сделала за весь этот день, и к вечеру я понял, что именно это сбивает её с толку сильнее всего.

Все мужчины в радиусе действия реагировали на неё как умели, басили, приосанивались, обещали яблоки. Все, кроме шефа.

Я смотрел на неё весь день одинаково, как на врача, который вправляет вывих лучше меня. Пару раз я ловил на себе её короткий изучающий взгляд, будто она искала подвох и не находила, и к концу смены в этом взгляде появился новый оттенок. Кажется, уважение. А может, пока только его рабочая гипотеза.

Совместный приём случился на второй половине дня, и на нём наши школы сошлись лбами.

Пациентом была эфирная рысь по кличке Ирма, четыре года, второй уровень, и выглядела она скверно, голову держала набок, при попытке идти заваливалась вправо, глаза бегали мелкой дрожью. Хозяйка плакала в платок и повторяла «инсульт, я же вижу, инсульт».

Смолина осмотрела рысь профессионально и быстро, свернула на планшете нужную страницу и доложила, как докладывают на консилиуме:

— Клиника указывает на центральное поражение. По протоколу четырнадцать-бэ: глубокая седация, забор спинномозговой жидкости, трёхэтапная визуальная диагностика. Предлагаю не тянуть, у нас окно до отёка.

Всё правильно она говорила. По протоколу, по науке большой клиники, где под боком томограф и лаборатория. Седация для зверя в таком состоянии сама по себе рулетка, пункция тем более, но протокол четырнадцать-бэ писали люди, у которых на другой чаше весов лежал пропущенный отёк мозга.

— Погодите с иглой, — сказал я. — Я посмотрю.

Я отложил её планшет на тумбу и сел к рыси вплотную.

Ирма зашипела, прижав кисточки. Шипела она в четверть силы и по каналу от неё шло не столько злобы, сколько тошнотворной, качающейся дурноты, при которой весь мир едет вбок.

— И не надо на меня шипеть, — сказал я ей, беря голову в ладони. — Я тебе не интерн, сам потерплю. И ты потерпишь.

Дальше работали пальцы. Основание черепа, угол челюсти, наружный слуховой проход. На пальпации справа, под ухом, рысь взвыла и попыталась смахнуть мои руки лапой, и вот это была уже реакция с адресом.

Отоскоп подтвердил через минуту, глубокий отит, канал справа отёчный, багровый, с выпотом. Вестибулярный аппарат, сосед воспаления через тонкую стенку, честно сходил с ума и валил зверя вправо.

— Отит, — сказал я, снимая перчатки. — Глубокий, справа. Отсюда наклон головы, атаксия и нистагм, вестибулярка захлёбывается. Мозг чистый. Курс антибиотика в уши и системно, противовоспалительное, неделя, и ваша Ирма будет ходить по прямой. Пункция не нужна, седация тоже, окна до отёка не существует, потому что отекать нечему.

Хозяйка зарыдала уже другим сортом слёз, а на кассе потом долго не верила счёту, приём, отоскопия и недельный курс вышли ей в четыре двести против пятизначной сметы, которую она успела нарисовать себе в приёмной. Смолина стояла над столом и смотрела на рысь, на отоскоп, на меня, и на лице её шла борьба.

В разгар этой борьбы в дверь кабинета просунулась голова в бумажной пилотке.

— Михал Алексеич, затирку белую берём или под цвет плитки? Алишер спрашивает, ему сегодня заказывать.

— Под цвет, — сказал я. — Белая в операционной через месяц будет серой.

Голова кивнула и исчезла. Смолина проводила её взглядом, вернулась к рыси и, судя по лицу, внесла эпизод в общую картину клиники, где консилиум и затирка идут одним потоком.

— Симптоматика центрального и периферического вестибулярного синдрома пересекается на восемьдесят процентов, — сказала она наконец. — Как вы отсекли центральное? Без визуализации.

— Руками. Глазами. Я кивнул на рысь, которая уже сидела ровнее, получив первую дозу. — И она сама сказала, где болит, надо было только спросить правильно.

Формулировку «сама сказала» Смолина, к счастью, приняла за фигуру речи. А вот дальше я едва не подарил ей кое-что посерьёзнее фигур.

Ирма, пока я закапывал ей ухо, покосилась на Смолину, стоявшую с планшетом наизготовку, и по каналу пришло отчётливое, капризное, с больничной интонацией старой пациентки:

«…уберите эту незнакомую женщину… мне непривычно!.. у неё руки быстрые… пусть тёплый капает…»

— Никого мы не уберём, эта женщина тебя вчера бы уже на пункцию… — начал я вслух.

И осёкся. На полуслове, на середине фразы, произнесённой в пустоту над ухом рыси, при новом враче из Синдиката, стоявшем в полутора метрах.

— … сказал бы я этой пациентке, если бы она понимала, — закончил я, не меняя тона, и пробормотал дальше себе под нос что-то среднее между дозировкой и прогнозом.

Смолина писала в планшет и, кажется, не заметила. Или заметила. По этой женщине нельзя было понять ничего, и это начинало утомлять.

Режим тишины я ввёл для зверей, всех проинструктировал, со всех взял слово. Первым за день чуть не спалился лично главврач. Возьмите на заметку, товарищ Покровский, как сказал бы кое-кто с жёрдочки, будь у него сегодня право голоса.

Фоном к нашему консилиуму Ксюша совершила собственное открытие. Решив, видимо, доказать, что старая гвардия тоже умеет работать с документами, она села сверять журнал записи и обнаружила в нём аномалию, трое владельцев, чьих котов я осматривал на той неделе и нашёл абсолютно здоровыми, записались на повторный приём. Все трое мужчины, записались на завтра, и у всех в графе «причина» стояло одно и то же: «на всякий случай, что-то он мне не нравится».

— Коты у них здоровее нас с вами, — сказала Ксюша, положив журнал передо мной. Это была самая длинная её фраза за два дня. — Причина повторного визита сидит в кабинете и вправляет вывихи.

— Пусть приходят, — решил я. — Осмотр повторный, тариф полный. На Екатерине Андреевне клиника, похоже, начнёт зарабатывать с опережением моих расчётов.

Вечером, уже перед уходом, я проходил мимо и через приоткрытую дверь услышал, как Смолина диктует себе в планшет, вполголоса и сквозь зубы, как записывают показания:

— Метод. Абсолютно ненаучный. Результат. Неоспоримый. Разобраться.

Я прошёл мимо, не сбавив шага и не показав виду.