Лекарь Фамильяров. Том 9 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 20

В это мгновение Артур и вошёл.

Зверь ещё мотал башкой и собирал под собой ноги, а Артур уже стоял у загривка. Голос его я услышал оттуда, где стоял, низкий, на длинном выдохе, тот самый звук без единого человеческого слова. Ладонь легла на загривок, между пластинами, туда, где щетина, и осталась лежать. Никакого нажима. Просто рука и голос.

Вепрь дёрнулся. Раз. Слабее. Ещё раз.

По каналу, который я держал приоткрытым, пошло то, чего я в жизни не слышал от боевого зверя в разгоне. Ровный, бесконечный ужас начал сбоить.

В нём появились паузы. В паузы затекало огромное, тяжёлое недоумение, во весь этот череп. Его догнали, и его не били. Человек стоял вплотную, там, куда достаёт рог, не бежал, не бил, и звук от него шёл такой, каким в этой жизни с вепрем не разговаривал никто.

Туша задрожала. Крупно, всей шкурой. Потом колени передних ног подогнулись, за ними просели задние, и полтонны брони, химии и чужой жестокости легли на битое стекло посреди перекрёстка.

Он положил морду на асфальт у ботинок Артура и закрыл глаза.

Он сдался сам. Разница между «сдался» и «сломали» в моей профессии стоит дороже любого диплома, и сейчас она лежала передо мной, дыша со всхлипами, во всю ширину проезжей части.

— Док, — сказал Артур, не оборачиваясь и не меняя интонации, тем же низким голосом, от которого зверь под его ладонью дышал всё глубже. — Чемодан. Он твой.

Перекрёсток я пересёк быстрым шагом, чемодан в левой руке, шприц в зубах; перчатки натянул когда понял что будет дальше, заранее. Битое стекло хрустело под подошвами так громко, что каждый шаг давался через силу.

Вблизи пациент оказался ещё хуже, чем с дистанции.

На левом боку, под краем пластины, шла глубокая рваная рана с вывернутыми краями, крепления клетки постарались при аварии. Выглядела она страшно, а по сути была почти безопасной, крупные сосуды не задело.

Я вскрыл тампонаду, забил рану, притянул жгут-повязкой через корпус, на это ушло минуты полторы. Настоящая беда обнаружилась выше.

Расширенный до края радужки зрачок не сузился ни на свет фонаря, ни на луч моего налобника в упор, чёрный колодец во весь глаз. Из ноздрей с каждым выдохом летела розовая пена. Я приложил ладонь под пластину, к рёбрам, и посчитал.

Сто девяносто. У зверя, чей рабочий пульс на такой массе обязан держаться в пределах семидесяти.

Сердце гнало вразнос уже не первый час, разогнанное дрянью, у которой в анамнезе одна дорога. Рана была ерундой. Умирал он от другого, от коктейля в собственной крови, и умирал по расписанию, потому что боевые стимуляторы такого класса не отпускают. Они выжимают сердце досуха и бросают жмых.

Я это уже видел. Вблизи, на своих руках, под рёв пятидесяти тысяч человек, а потом под их молчание. Рассыпающееся Ядро, пена, чёрные зрачки во весь глаз. Такого пациента я уже хоронил, и звали его Вэллор.

Больше я такого не допущу нигде, где успею встать между зверем и этой химией.

— Держи его голосом, — сказал я Артуру и полез в чемодан за экстренной укладкой.

Блокатор лежал там, где ему положено, в красном пенале, собранном ещё при комплектации чемодана. Штука простая и злая, глушит эфирные рецепторы, через которые стимулятор погоняет Ядро и сердце.

Дозу я пересчитал дважды, на пятьсот килограммов выходило две полные ампулы, двадцать кубов, на грани допустимого. Меньше не имело смысла, эту концентрацию половинной дозой было не перебить.

Вену я взял на передней ноге, под щетиной, с третьей попытки, сосуды от химии стояли колом. Вепрь на иглу даже не повёл ухом. Ладонь Артура лежала у него на загривке, и по каналу шло ровное, оглушённое, из последних сил доверие.

«…не бегу… не бегу больше…»

Двадцать кубов ушли медленно, за две минуты, под моими пальцами на рёбрах. Пульс держался. Сто девяносто. Сто восемьдесят. На ста шестидесяти пена из ноздрей пошла реже, на ста сорока зрачок дрогнул и впервые за всю ночь неохотно отозвался на свет. Я выдохнул и только тут заметил, что колени у меня стоят в луже чужой крови пополам со стеклом.

[Вид: Вепрь таранный, тягловая боевая линия — Класс: Пет — Ядро: Уровень 5 — Состояние: интоксикация купируется; тахикардия снижается; кровопотеря умеренная — Угроза: низкая]

Строчку «Угроза: низкая» я перечитал дважды. Пять минут назад этот же браслет писал «экстремальная», и оба раза не врал.

Артур сидел на асфальте, скрестив ноги, и тяжёлая рогатая голова лежала у него на коленях. Он просто опустился вместе с ней, когда зверю стало тяжело её держать. Из-за углов эту картину снимали десятки людей, и я чувствовал спиной, как она разлетается по сети, кадр за кадром, но думать об этом было некогда.

Я работал дальше, по кругу осмотра, и параллельно держал канал открытым. Для диагностики, говорил я себе. Эмоциональный фон пациента, клиническая картина.

«…больно… — плыло по каналу, медленно, уже без паники, с усталостью, от которой у меня стыли руки. — …бежал… долго бежал… всегда бежал… устал бежать…»

Я поднял глаза от жгута. Обломанный рог. Старые рубцы под свежей раной, белые, зажившие вкривь, без единого шва. Мозоли от ремней упряжи, набитые годами. Стёртые о клеточный бетон копыта.

Он бежал не по этой улице. Улица была последним отрезком. Он бежал всю свою жизнь, по кругу, из клетки в фургон и из фургона в коридор из щитов, и сегодняшний вырванный борт был первым в этой жизни поворотом не по маршруту.

Я осторожно толкнул по каналу тепло. Ровное, без жалости, жалость звери читают как слабость. Просто тепло и одну простую вещь, которую умел передавать без слов, всё, стоп. Добежал.

Ухо под рукой Артура шевельнулось.

— Сирены, — сказал Артур негромко. — Приехали, красивые. Ты глянь, как торопятся.

Кавалерия въехала на перекрёсток красиво, с двух сторон сразу, перекрыв улицу по всем правилам тактики. Две полицейские машины, следом тяжёлый фургон службы отлова с эмблемой Синдиката на борту, из которого посыпались люди в серой броне, с сетемётами и длинными транквилизаторными ружьями. Развернулись веером и взяли сектор, как на учениях.

И застыли.

Сектор подкачал. По вводной в секторе значился неуправляемый боевой зверь пятого уровня, разносящий квартал.

По факту в секторе лежал перебинтованный вепрь, морда его покоилась на коленях у парня, сидевшего посреди проезжей части, парень этот неторопливо чесал зверя за ухом. Я рядом стоял на коленях и убирал в чемодан использованные ампулы.

Старший отлова, здоровенный мужик с ружьём наперевес, сделал три уверенных шага, притормозил, сделал ещё один и встал. Его ствол поплыл, с вепря на Артура, с Артура на меня и обратно, и по этой траектории читалась вся глубина его растерянности. Стрелять было положено, только не в кого.

— Э-э, — сказал он наконец. — Граждане. Отойдите от животного.

— Не рекомендую, — отозвался я, не прекращая укладку. — Животное в стабильном состоянии, пока сохраняется телесный контакт. Уберёте контакт, получите обратно вводную, по которой ехали.

Старший переварил, посмотрел на своё ружьё, на напарников. Опускать оружие устав ему, видимо, не позволял, а держать его в лежачего забинтованного пациента было глупо.

Из-за угла тем временем подтягивалась публика. Зеваки, отсидевшиеся за арками, осмелели и подошли на дистанцию хорошего кадра, и над перекрёстком поплыл гул пересказа, в котором легенда крепла на глазах.

— … руками, говорю! Вот этот, который сидит! Он на него руками пошёл, прикинь! Тот на него прёт, а этот стоит!..

— … да ладно…

— … сам снял! Вот, гляди! Он его потом за ухо, и всё, тот лёг!..

Стример из-за арки уже вёл репортаж в полный рост, метрах в пяти, и в его версии он находился «в эпицентре событий с первой секунды». Артур на всё это никак не реагировал. Он смотрел на вепря и время от времени говорил ему что-то на низах, без слов.

Полиция добралась до нас, в лице усталого капитана с планшетом.

— Так. Кто такие, что за самодеятельность? Тут зона ЧП вообще-то.