Эрни. Мнения одной моралистки - Хольцфогт Анна - Страница 32

Через несколько дней Эрвин жалуется Кровным братьям на странное состояние. У него всё болит. В чём дело? Малыш Оскар констатирует: «Гонорея. [Тут несколько человек встают и демонстративно пробираются к выходу.] Я отведу тебя к дяде доктору. Это бесплатно. Документов не надо».

За белой ширмой две фигуры. «Ничего страшного, через две недели будете здоровы, — благожелательно произносит врач и зовёт ассистентку: — Сестра! На всякий случай возьмите у господина кровь на реакцию Вассермана. А это вам, молодой человек». Вместе с направлением на лечение доктор протягивает Эрвину брошюру, содержащую мудрую сентенцию: «Самая надёжная защита от венерических болезней — избегание любых половых контактов до вступления в брак».

В зале смех.

Несколько ночей подряд валил снег. Это позволило Кровным братьям хорошо подзаработать расчисткой тротуаров перед магазинами, так что сегодня им по карману греться не в трамвайном депо, а в так называемой «уксусной киношке» — кинотеатре, соседствующем с фабрикой по производству уксуса, мимо которой люди проходят, закрывая лица платками. В тесном зальчике можно сидеть с де-сяти утра до одиннадцати вечера, заплатив сорок пфеннигов за вход. На экране злодеи в смокингах и с подведёнными глазами, ослепительные женщины в платьях с открытыми спинами. Но лишь кое-кто из зрителей наблюдает за ними. Большинство просто спит.

После многочасового киносеанса у Братьев запланировано торжество. Улли сегодня исполняется двадцать один год. Он перешёл заветный рубеж, и дамоклов меч государственного попечения больше не висит над его головой. Для того чтобы отпраздновать вместе с Кровными братьями это знаменательное событие, дружественная шайка предоставляет свою резиденцию — заброшенный сарай на пустыре.

Хором исполняется заздравная песнь. Счастливый именинник принимает дары, купленные друзьями вскладчину: сигареты в жестяной коробке с изображением паши в чалме, несколько романов из серии «Секретные досье Скотленд-Ярда» ну и наконец швейцарский нож с двумя лезвиями, штопором, открывалками для консервов и пивных бутылок, ножницами, отверткой и кольцом для ключей. Осталось только обзавестись какими-нибудь ключами… Тронутый до слёз Улли приглашает друзей к столу, точнее, к перевёрнутым ящикам из-под апельсинов: между двух огромных алтарных свечей поблёскивают горлышки многочисленных бутылок. Сначала идёт по кругу коньяк, потом — сливовый шнапс, потом — увесистый брусок шоколада, на котором каждый из участников пира в свой черёд оставляет характерные продольные борозды.

Заводят граммофон. Звучит уже успевшая засесть у всех в печёнках баллада о Мэкки-ноже: «У акулы зубы-клинья…» Пирующие воодушевлённо подпевают и танцуют. За неимением женщин — друг с другом. Мысль о том, что это «неимение» не мешало бы восполнить, первым посещает маленького Оскара.

— Бабу! — кричит он.

Ну бабу так бабу. Через какое-то время в пиршественном зале появляется жрица любви, чей трудовой стаж раза в два превышает средний возраст собравшихся. Опять кадр наползает на кадр: минутная стрелка часов описывает один круг, пока одетая проститутка, показанная по грудь, вальяжно курит на «диване» из каких-то мешков. Головы клиентов с трогательными фонтанчиками светлых волос на макушках сменяют друг друга. Эрни насчитала шестнадцать штук. «Да, кино не для конфирманток», — с улыбкой думает она, провожая взглядом очередную группу возмущённых зрителей.

Проститутка величественно удаляется, получив условленное вознаграждение (она сделала мальчикам хорошую корпоративную скидку, ведь они ей не только клиенты, но и в какой-то степени коллеги). После этого веселье длится ещё долго. Утро вползает в сарай сквозь щели между досками, освещая опустошённые бутылки и обессиленные тела. Мотив баллады о Мэкки-ноже звучит тихо, замедленно и искажённо.

Место действия прежнее, но теперь заброшенный сарай уже не пиршественный зал, а зал суда. На ящиках, недавно служивших столом, сидят судья (главарь дружественной шайки), прокурор (Улли), адвокат (малыш Оскар) и подсудимый — тот самый парень, из-за которого Людвиг несколько месяцев назад угодил в тюрьму. (Этот человек, позор берлинского преступного мира, имел неосторожность заявиться в одну из любимых забегаловок Кровных братьев, где и был ими схвачен.)

— Имя, фамилия? — сурово вопрошает судья.

— Конрад Плеттнер.

— Возраст?

— Двадцать.

— Род занятий?

— Не ваше дело.

— В воспитательном учреждении был?

— Да идите вы все!

— Неуважение к суду? Так-так… Учтём. А сейчас слово предоставляется свидетелю обвинения.

Людвиг рассказывает историю с багажной квитанцией. Все её уже знают, но порядок есть порядок.

— Подсудимый, что вы можете сказать в своё оправдание?

— Откуда мне было знать, что квитанция краденая? Я её нашёл.

Судья предоставляет слово адвокату. Малыш Оскар встаёт и пожимает плечами.

— Может, он и правда нашёл её? Навряд ли, конечно, но иногда и лошади блюют, да ещё перед аптекой.

— Даже если квитанция не была спёрта подсудимым лично, — степенно возражает прокурор, — он чертовски хорошо понимал, что подставляет Людвига. Порядочный человек, если ему нужен напарник, рассказывает всё как есть: «Так, мол, и так. В случае успеха барыши пополам». А обвиняемый поступил подло и снисхождения не заслуживает.

— Какого наказания вы требуете?

— Двадцать пять ударов собачьим хлыстом.

Подсудимый, до сих пор делавший вид, что воспринимает происходящее как слегка затянувшуюся шутку, вскочил с места, побледнев. Его снова усаживают. Судья удаляется для раздумий и, вернувшись через минуту, оглашает приговор. Требование прокурора удовлетворено. Если обвиняемый не согласен принять наказание, он должен быть немедленно передан полиции.

— Ну, Плеттнер? Красная крепость или порка? Решай быстрей, шевели мозгами.

Подсудимый уже плачет. Он пытается откупиться кошельком, элегантным пальто и шляпой, но суд непреклонен.

— Не нужно нам твоё барахло, Плеттнер. Снял штаны и лёг на ящик.

Голый зад, естественно, не показан. Зритель видит только ноги, крепко удерживаемые двумя Кровными братьями, и голову, обмотанную брюками для приглушения криков. Её держат ещё двое. В центре кадра, спиной к камере, скинув куртку и до локтей закатав рукава рубашки, стоит палач. Поскольку Людвиг наотрез отказался исполнить эту роль, её взял на себя Фредди — мальчик с тонким правильным лицом и хрупким телом ожившего фарфорового пастушка. Изящная рука отсчитывает свистящие удары. После первых десяти — пауза. Плеттнеру дают попить. То, что он ревёт, как маленький ребёнок, никого не удивляет, не вызывает ни единой ухмылки. Все лица серьёзны.

На втором десятке по ногам, спущенным с ящика, ручьями течёт кровь. Людвиг стоит, отвернувшись.

— Ребята, хватит, — просит он.

Судья соглашается скостить последние пять ударов при условии, что в знак благодарности за справедливую кару Плеттнер поцелует окровавленный хлыст. Тот с готовностью исполняет требуемое. После этого ему в рот вливают полстакана шнапса.

— Ведро воды! — командует Улли.

Наказанному смывают кровь и сопли. Несколько человек жертвуют свои носовые платки — их надо смочить и положить на разодранную кожу. Плеттнер продолжает скулить, хныкать и всхлипывать, пока его одевают и ставят на ноги. Самостоятельно идти он не может. Эрвин и Марк скорее выволакивают, чем выводят беднягу из сарая.

Посмотрев ему вслед, палач Фредди берёт свою куртку и достаёт из потайного кармашка часы — золотые. Подарок отца на конфирмацию. Кадр замыливается по краям. Фредди вспоминает то солнечное апрельское утро, когда эти часы легли на его подушку.

— Папа! Они же с ума сойти какие дорогие! Сколько лет ты на них копил?

Потом ему вспоминаются пылинки в косых лучах, проникающих сквозь стрельчатые окна, гулкий пол под ногами, звуки органа, запах воска, молитвенник в руках, чуть влажных от волнения. Потом вспышка фотоаппарата: конфирмант должен быть увековечен в своём первом настоящем костюме с длинными штанами. Потом цветы на террасе кафе, бутерброды, коньяк и пирожные. Фредди ловит и облизывает палец, которым папа стёр взбитые сливки с его щеки (ещё совершенно детской, но сегодня впервые побритой для проформы).