Эрни. Мнения одной моралистки - Хольцфогт Анна - Страница 24

У рекламного плаката с изображением святого Франциска, призывающего всех покупать пиво его имени, беседуют, покуривая, трое господ с бородками, как из прошлого века. Впрочем, и сам «Ашингер» — фирма почтенная. Интерьер обновлён, но всё здесь по-прежнему солидно и квадратно: колонны, зеркала, витрины для закусок и сладостей, многоярусные светильники с висюльками, вентиляционные решётки с модным геометрическим узором и даже тумбообразная буква А на бело-голубой эмблеме.

Фриц что-то задерживается. Просто по разгильдяйству он никогда не опаздывает. Наверное, его куда-нибудь срочно вызвали и он не успел вернуться к окончанию рабочего дня. Или… Никаких «или». Он скоро придёт.

Эрни заглянула в меню. Всё это мясное великолепие (колбаски такие, колбаски сякие, тефтели эдакие и разэдакие, хаккепетер, свиная грудинка, свиная голова…) не радовало её. К счастью, одним из блюд дня оказалось жареное рыбное филе под соусом ремулад с картофельным салатом. Шестьдесят пфеннигов. Это она и закажет, когда Фриц придёт.

Ну где же он? Может, пойти прогуляться, отвлечься? Нет, Эрни решила сидеть на месте. А вообще встречи на Александерплац удобны ещё и тем, что если приходится ждать, то найти себе занятие нетрудно. Храмы коммерции «Титц» и «Вертхайм» стоят наискосок друг от друга через железнодорожный виадук, тянущийся от вокзала. Когда хочется погреться в тишине, можно зайти в Георгенкирхе, хотя её пёстрое мозаичное убранство, слишком помпезное для евангелической церкви, не очень нравится Эрни.

За последние годы Александерплац сильно изменилась. «Ашингер» раньше располагался в трёхэтажном доме с колоннами и треугольным фронтоном. Дом снесли, «Ашингер» остался. Въехал в только что построенный Александерхаус — современное здание причудливой формы: ножку буквы Т сначала перекосили, дёрнув влево, а потом ещё и подломили ей кончик. Первый из восьми этажей напоминает ряд коротеньких ножек, между которыми снуют люди, спешащие в метро и из метро. Второй этаж, ресторанный, представляет собой стеклянную галерею. Выше расположились всевозможные бюро. Никаких украшений нет. Только лаконичные окна — парные квадраты, каждый из которых разделён ещё на четыре. У этой железобетонной махины со стальным скелетом имеется брат, очень на неё похожий, — Беролинахаус.

Ещё одно современное здание, более компактное, появилось напротив Александерхауса, возле церкви. Его скруглённые углы и сплошные ленты окон, перерезаемые вертикалью лифта, нравятся Эрни, но всё-таки ей немного жаль снесённого дома с 99 овечьими головами (и одним целым оленем). Жаль большого магазина канцелярских товаров Юргенса, который там располагался. И соседнего дома — старинной аптеки «У чёрного орла», где работал Теодор Фонтане. И текстильного универмага Фридриха Хана с красным петухом, обыгрывающим фамилию владельца. Перед закрытием ассортимент магазина распродавался с большими скидками, и Эрни кое-что купила… Жаль даже огромного, бешено крутящегося колеса световой рекламы сигарет «Маноли», благодаря которому в речи берлинцев появилось выражение «маноли на всю голову»…

О чём (или о ком?) Эрни точно не жалеет, так это о мадам Беролине, которая стояла на гранитном постаменте, царственным жестом указывая на общественный туалет. За плотное телосложение её называли то Бабелиной, то Медвединой, то просто Медведем. «Буду ждать тебя под левой лодыжкой медведя», — говорили некоторые остряки…

Слава богу! Вот и Фриц!

— Прости, пожалуйста, что заставил ждать так долго…

— Ничего. Главное, с тобой всё в порядке. Да ведь?

— Да-да, конечно. Я уж надеялся в кои-то веки уйти с работы вовремя, но не тут-то было. Прямо «под занавес» — новый вызов. В Моабит. Мы провозились довольно долго, а на обратном пути ещё и застряли: улица была перекрыта из-за очередной баталии между нацистами и коммунистами.

— Есть жертвы?

— Пока не знаю, но думаю, да. В том числе среди обычных людей, которые просто оказались не в том месте не в то время.

— Боюсь, скоро так можно будет сказать про нас про всех… Ну а что был за вызов? Ты после этого хотя бы поесть сможешь?

— Смогу. Четырьмя самоубийствами меня давно не удивишь.

— Четыре в один день?

— Это только то, что выпало на нашу долю — комиссара Доната и мою.

— Ну и кем же были те несчастные люди?

— Два случая оказались типичными: безработный, которому надоело выслушивать попрёки от матери, и гомосексуалист, которого шантажировал какой-то ублюдок. Надо бы найти его и посадить за вымогательство… Третий — семнадцатилетний мальчишка из очень небедной еврейской семьи. Учитель, видимо нацист, привил парню такую «тягу к знаниям», что тот дождался, когда родители уедут в оперу, и открыл газ, чтобы больше не идти в гимназию. Газовое отопление, конечно, делает подобные замыслы соблазнительно легкоосуществимыми… Такие случаи, увы, тоже не редкость в последнее время. Я имею в виду травлю «неарийских» детей в школах.

— И «педагог» выйдет сухим из воды?

— К сожалению, почти наверняка. Отговорится тем, что у подростка, дескать, неустойчивая психика и так далее. Даже если директор — приличный человек, ему вряд ли удастся уволить такого учителя. Избавиться от госслужащего непросто. Тут, пожалуй, помог бы только скандал.

— Может, Ютта или кто-нибудь из её коллег напишет об этом случае? Тем более что он, как ты говоришь, типичен.

— Я бы дал ей адрес и телефонный номер родителей мальчика, но не знаю, захотят ли они разговаривать или предпочтут, чтобы их не беспокоили.

Эрни чуть не спросила, есть ли в семье другие дети, но прикусила язык, решив, что вопрос прозвучит цинично.

— Понимаю… — сказала она. — Ну а четвёртый самоубийца?

— Молодой мужчина. Болен не был, в деньгах не нуждался. У отца вилла в Грюневальде, у него самого квартира в центре. Пока он стрелялся, аж пять молодых дам выясняли отношения в соседней комнате.

— Чего же ему не хватало?

— Он филолог, написал диссертацию по Лессингу. После защиты рассчитывал получить доцентуру. А работу вдруг отклонили.

— Откуда же вы об этом узнали? Из предсмертной записки?

— Нет, из письма другу, которого нам пришлось ждать: без его согласия мы не могли вскрыть конверт.

— И что — неудача с диссертацией действительно оказалась единственной причиной?

— Нет, конечно. Скорее, последней каплей. Бедняга пытался заниматься политикой: ездил по университетам, выступал с речами. Дескать, образованная молодёжь разных стран должна объединиться, чтобы заново отстроить Европу. Трудиться, добровольно отказываться от чрезмерной личной выгоды, улучшать систему социального обеспечения, развивать духовную культуру, просвещать народ… Ты представляешь себе, какой скромный успех сейчас имеют такие лессингианские призывы.

— Да уж…

— Ещё у этого несчастного была в Гамбурге невеста, которая, как выяснилось, обманывала его, потому что никогда не любила. Ну а история с диссертацией… Друг считает, это какое-то недоразумение или просто чья-то злая шутка.

— Разговаривать с родителями пришлось тебе?

— Я звонил на их виллу, но там сейчас только обслуживающий персонал. Отец в деловой поездке, мать отдыхает в Италии. Друга, кстати, тоже жалко. Он всё сидел над мертвецом, дотрагивался до него, как до живого, что-то ему говорил. В конверте было две тысячи марок (прощальный презент), а он, то есть друг, сейчас безработный. Но на деньги даже не посмотрел. Они два раза падали с его колен на пол, и мне приходилось подбирать их. Потом мы вызвали машину, и этот парень согласился без нас отвезти тело на виллу. А то я вообще не знаю, когда бы пришёл к тебе. Кстати, у меня такое ощущение, что я уже где-то видел их обоих. Покойника зовут Штефан Лабуде. Это, случайно, не кто-нибудь из знакомых Ютты?

— Вроде бы нет… Не слышала.

Принесли рыбу с картофельным салатом. Впервые за несколько минут оторвав взгляд от лица Фрица, Эрни заметила, что полная пожилая дама, которая после рагу фэн благополучно умяла гуляш со сливками и шпецле, а потом ещё и порцию «Князя Пюклера», уже ушла. Подросток в пиджачке с чужого плеча хочет сесть за её столик, но опасливо поглядывает на Фрица. Тот делает успокоительный жест. Мол, садись и ешь, я тебе ничего не сделаю.