Маски и лица (СИ) - Волков Тим - Страница 52

— Хитро, — прошипел он, делая шаг вперёд. — Очень хитро, доктор. Но я тебя всё равно убью.

Иван Павлович отпрыгнул назад, но споткнулся о ту же скользкую складку брезента, о которую поскользнулся Потапов секунду назад. Равновесие было потеряно. Он отчаянно замахал руками, откидываясь назад, к краю настила, где зияла дыра от демонтированных перил. На мгновение его пятка зависла над пустотой, холодный ужас пронзил тело острее боли в ключице.

Но рефлекс, отточенный не в драках, а в операционной, в моменты, когда от точности движения зависела жизнь, сработал. Он не пытался устоять — он позволил телу падать, но падением управляемым. Его рука рванулась вниз и вбок, к стальной балке каркаса, торчавшей из настила. Пальцы впились в холодную, ребристую поверхность, ноги повисли над пропастью.

Он повис на одной руке, сжав зубы от невыносимой боли в плече. Внизу, далеко-далеко, плыли крошечные крыши и бульвары Парижа. Ветер яростно трепал его, пытаясь сорвать.

Потапов, увидев это, не закричал от триумфа. Он просто подошёл к самому краю и посмотрел вниз. Его лицо было непроницаемым.

— Ну вот ты и проиграл, — произнёс он беззвучно, одними губами. — Прощай.

И поднял ногу, чтобы наступить на костяшки пальцев Ивана Павловича, чтобы раздавить их каблуком сапога и отправить врага в последний, долгий полёт.

Анастасия шла быстрым, сбивчивым шагом, почти бежала. Её каблуки отчётливо стучали по пустому асфальту аллеи, ведущей к башне. Обычный гул туристов, смех, музыка уличных шарманщиков — всё куда-то исчезло. Будто огромный Париж замер, выдохнул и затаился. Гулко отдавались только её шаги и настойчивый, злой стук сердца в висках.

«Идиот. Самоуверенный, благородный идиот.» Мысли бились в такт шагам.

Анастасия не помнила, как втиснулась в лифт.

Дорога вверх в тесной, прозрачной кабине длилась вечность. Париж расплывался под ногами в игрушечную мозаику, но она его не видела. Она смотрела вверх, на стремительно приближающиеся стальные переплетения верхнего яруса. И увидела две фигуры — силуэты в смертельной схватке. Они метались за решётчатым ограждением площадки, сливались в один клубок, отскакивали друг от друга. Один — в тёмном, знакомом пиджаке. Другой — в чём-то тёмном.

Две тени. Не люди — именно тени, силуэты, лишённые деталей на этой головокружительной высоте. Они двигались. Резко, отрывисто, неестественно. Один силуэт сделал размашистый выпад, второй — отпрянул, прижавшись к ажурным перилам, которые отливали на солнце тонкой, смертельной чертой.

Схватка. Тихая, беззвучная с этой дистанции, но от того ещё более жуткая. Там, на высоте птичьего полёта, в леденящем ветре, шла своя война.

Лёд в груди сменился резкой, обжигающей тревогой.

Лифт, наконец, с лязгом и стуком остановился. Двери открылись прямо на пустующую площадку.

Зависнув над бездной, Иван Павлович сдаваться все же стал. Собрав остатки сил, он сделал то, что было абсолютно безумно. Он разжал пальцы.

И тут же, в долю секунды свободного падения, его свободная рука рванулась вверх и вцепилась не в балку, а в брезент, свисавший с края настила. Грубая, пропитанная влагой ткань выдержала рывок. Тело его качнулось как маятник, и он, используя инерцию, перебросил ноги вперёд, в сторону Потапова, и со всей силы ударил его по коленям сбоку.

Потапов, не ожидавший атаки снизу и из положения, казалось бы, обречённого, зашатался. Его нога, занесённая для удара, оступилась. Он рухнул на настил рядом с самой кромкой, лицом к лицу с Иваном Павловичем, который теперь, цепляясь за брезент, уже подтягивался обратно на платформу.

Их взгляды встретились снова. В глазах Потапова не было ни ярости, ни обиды. Было лишь холодное, профессиональное удивление. Как у хирурга, увидевшего аномалию, которая не вписывается в учебник.

— Ты… живучий, — хрипло выдохнул он, уже поднимаясь на одно колено.

Но Иван Павлович был уже на ногах. Он не дал противнику опомниться. Он толкнул противника — всей тяжестью своего тела, используя импульс от подъёма, в плечо, заставляя Потапова откатиться ещё на полметра ближе к зияющей дыре в ограждении.

И тут с грохотом обрушилась та самая временная верёвка, которую он сбил скобой. Она рухнула на настил, один её конец, с тяжёлым металлическим карабином, шлёпнулся рядом с головой Потапова.

Они не упали сразу. Рухнувшая верёвка, словно живая змея, обвилась вокруг ноги Потапова и, дернувшись, потащила его к краю. Он вскрикнул — коротко, нечеловечески — и ухватился за стальную балку, но его тело уже наполовину свесилось в пустоту. Иван Павлович, инстинктивно бросившись вперёд, чтобы оттянуть его, наступил на петлю того же троса. Брезент под его ногами съехал вниз, обнажив скользкую от ржавчины и дождя сталь.

Потапов, зависнув на одной руке, другой рванул Ивана Павловича за полу пиджака — не для спасения, а в последней, безумной попытке утянуть с собой. И весьма удачно. Доктор, потеряв точку опоры, полетел вперёд. В бездну.

Анастасия вырвалась из лифтовой кабины, оглушённая воем ветра. Он выл здесь, на высоте, как загнанный в стальную ловушку зверь, рвал волосы, леденил кожу.

И сразу увидела их.

Они были на самом краю. У самой низкой, последней перекладины ограждения. Иван Павлович и тот незнакомец — Потапов. Они больше не боролись. Они стояли, сплетённые в мертвенной, неестественной схватке — не для победы, а для удержания равновесия. Потапов, с искажённым яростью лицом, одной рукой вцепился в пиджак Ивана Павловича, другой — в поручень. Иван Павлович, бледный, с окровавленным виском, держал противника за рукав и отставную планку пиджака, упираясь ногой в основание перил. Оба тяжело, хрипло дышали. Между ними, на металлическом настиле, валялся окровавленный стилет.

В глазах незнакомца горела не просто ненависть. Горела логика завершённого спектакля. Последний, безумный акт.

Анастасия закричала. Но её крик утонул, бессильный, в рёве стихии.

Иван Павлович услышал. Или почувствовал. Он рванул голову в её сторону. И в его глазах, на долю секунды, мелькнуло нечто ужасное. Не страх. Не боль. Сожаление. И просьба. Просьба не смотреть.

В этот миг Потапов, используя его отвлечение, с дикой, последней силой дёрнул его на себя и вбок, отрывая от точки опоры. Одновременно он сам отпустил хватку за поручень, обрекая себя на падение, но увлекая за собой своего врага.

Два тела, сплетённые в чудовищном объятии, перевалились через низкую перекладину.

Анастасия застыла, не веря. Её мир сузился до этой точки у перил, теперь пустой.

Они не кричали. Был лишь короткий, заглушённый ветром звук — тяжёлый удар о какую-то поперечную балку чуть ниже, резкий, как выстрел. Потом — стремительное, беззвучное падение.

Завыл ветер. Загудел металл перекладин. Башня стояла, незыблемая и равнодушная.

Анастасия замерла. Она не плакала. Не кричала. Она просто смотрела в ту пустоту, где только что был он. В ушах стояла оглушительная тишина, громче любого воя. Она опоздала ровно на один миг. И этого мига хватило, чтобы мир, который они начали менять вместе, рухнул вниз, разбившись о камни Парижа.