Маски и лица (СИ) - Волков Тим - Страница 5

— Александр Петрович, что за история?

— Иван Павлович, как хорошо, что вы тут! — голос Воронцова звучал приглушенно и страшно устало. — Вот, доставили только что из военного лагеря под Подольском. Шесть человек. Четверо уже умерли в пути или вчера вечером. Здоровые мужики. Заболели вечером — к утру были уже в агонии. У двоих из оставшихся в живых началось кровохарканье.

Иван Павлович молча кивнул. Сердце упало. Знакомый ужас из отчетов материализовался здесь, в двадцати шагах от него.

Они вошли внутрь. Воздух в помещении был густым и тяжелым — видимо Воронцов уже успел дать указания по обработке. Молодец, понимает всю серьёзность ситуации. Впрочем, хочется верить что это не «испанка».

Вдоль стен стояли койки. На двух лежали солдаты. Один, молодой, метался в бреду, хрипло выкрикивая бессвязные слова. Второй, пожилой, с седыми волосами и ввалившимися щеками, лежал неподвижно, лишь его глаза, горящие лихорадочным блеском, следили за каждым движением доктора.

Иван Павлович переоделся — закрытый халат, маска, перчатки, головной убор. Подошел к молодому бойцу.

Так, для начала измерить температуру. Тридцать девять и восемь. Послушать легкие. Так-с… слышится характерное клокотание, крепитация — признак тотальной пневмонии. Проверить цианоз. Картина классическая и ужасающая. «Испанка». Вторая волна. Та самая, что выкашивала целые роты за сутки.

— Товарищ Воронцов, — тихо сказал Иван Павлович, отходя от койки, — нужно организовать полный карантин. Никто из контактировавших с ними не должен покидать госпиталь. Нужно срочно осмотреть трупы умерших. Мне нужна легочная ткань для… для исследований. И данные по отряду. Откуда они прибыли, с кем контактировали до болезни.

— Трупы в патологоанатомическом отделении. Я уже распорядился о вскрытии. А данные… — Воронцов махнул рукой на лежавшего неподвижно пожилого солдата. — Он в сознании. Может, что-то скажет. Зовут его Федот Терентьевич Гусев.

Иван Павлович подошел к койке. Солдат не шелохнулся, но его пальцы судорожно сжимали что-то. Иван Павлович присмотрелся. В его руке, прижатая к груди, была старая, пожелтевшая фотокарточка.

— Федот Терентьевич? — тихо окликнул его доктор. — Меня зовут Иван Павлович Петров, я врач. Как вы себя чувствуете?

Солдат медленно перевел на него взгляд. В его глазах не было страха, лишь глубокая, животная усталость и боль.

— Плохо, доктор… — прошептал он хрипло. — Дышать… не могу… Сковало тут все…

Он показал на грудь.

Иван Павлович придвинул к койке табурет, стараясь не издавать лишнего шума. Сел.

— Федот Терентьевич, мне нужно понять, откуда вы прибыли. Это очень важно. Чтобы другим помочь, чтобы болезнь дальше не пошла.

Старик медленно перевел на него взгляд. В его глазах, помимо боли, читалась ясность ума — старый солдатский ум, привыкший к дисциплине и отчетности даже на пороге смерти.

— С Западного фронта, доктор, — выдохнул он. — От самой границы… Из-под Барановичей. Там, где на польскую шляхту нажимали…

Иван Павлович кивнул. Март. На западе действительно неспокойно. Только что отгремели бои с немцами, теперь начинались стычки с поляками, которые почуяли слабину и начали продвигаться на восток, оттягивая на себя красные части. Логичное место для проникновения.

— Вы с кем служите? В пехоте?

— Мы-то… мы не с пехотой, — слабая усмешка тронула его потрескавшиеся губы. — Отряд особого назначения при Особом отделе… Западного фронта. Задачу выполняли. Секретную.

Особый отдел. ЧК на фронте. Значит, не строевые части.

— Какую задачу? — Иван Павлович знал, что тот вряд ли расскажет детали, но нужно было попытаться вытянуть хоть нить.

— Конвой, — прошептал солдат. — Перемещали… один важный груз. Из бывших немецких складов, что под Гродно остались. Немцы, отступая, бросили не только патроны… Там и лаборатория какая-то была, полная ящиков с надписями… По железке везли.

Из Гродно. С бывших немецких позиций. Немецкие лаборатории — мысль зацепилась за это. Немцы в войну активно занимались и химическим, и, что вероятнее, бактериологическим оружием. Слухи о таких экспериментах ходили.

— Груз живой? — осторожно спросил он, уже догадываясь.

Солдат кивнул, почти не заметно.

— Да… несколько человек. Не наши. Говорили между собой на тарабарщине… не по-немецки, нет. И не по-польски. Южане, смуглые. Сказывали — военнопленные, турки что ли… Но я турка живого видел, в девяностые на Кавказе… Не похожи.

Не турки. Южане. С немецкого склада. Картина становилась еще мрачнее.

— И когда вы заболели? Во время пути?

— В теплушке… один из них, самый молодой, на третий день кашлять начал. Потом… температура. Его в угол отгородили шинелями, но… поздно. Через день уже и наш ребята… — он замолчал, и в его глазах мелькнул ужас тех дней, ужас, знакомый по окопам, но оттого не менее страшный. — Как мухи падать стали. Синие все, кашляют кровью… Я старший был, пытался порядок держать… А потом и сам…

— Эти люди… они были под охраной? Или… тоже конвой? Санитары?

— С ними двое других… вроде как врачи были. В штатском, но с военной выправкой. С оборудованием, с кожаными чемоданчиками… — Федот Терентьевич снова закашлялся, сильнее прежнего, и Иван Павлович инстинктивно подавил желание отодвинуться. — Когда наш ребята заболели… они сперва суетились. Уколы какие-то делали… из своих чемоданчиков. Потом… перестали. Стали бояться. Своих в масках каких-то резиновых носили… А потом… на станции под Смоленском, их с поезда сняли. Приехала закрытая машина, люди в халатах… Забрали их. А нас… отправили сюда, как зачумленных.

Он говорил все тише, силы покидали его.

— Их фамилии не слышали? Имена? Название организации?

— Нет… Только… один из врачей тех… перед тем, как его забрали, нашему комиссару бумагу какую-то тыкал, кричал… по-русски, но с акцентом страшным… кричал: «Мы „Интернациональная санитарная комиссия“! Мы по мандату Красного Креста! Мы имеем иммунитет!»

«Интернациональная санитарная комиссия». Красный Крест. Звучало благородно. Слишком благородно для этой картины.

Иван Павлович положил руку на горячий, сухой лоб солдата.

— Спасибо, Федот Терентьевич. Вы очень помогли. Теперь отдыхайте. Боритесь.

Иван Павлович уже поднялся и хотел уйти, как вновь невольно бросил взгляд на фотокарточку в руках солдата.

— А что у вас тут?

Пальцы солдата разжались на мгновение, обнажив снимок. Это была семейная фотография в дорогой серебряной рамке, явно дореволюционная. В центре, на фоне роскошного интерьера, сидела семья: мужчина в военном мундире с орденами, женщина в пышном платье, и четверо детей — три девочки-подростка и мальчик лет десяти-одиннадцати.

— Мои… господа… ангелы-хранители… — выдохнул солдат, и в его голосе прозвучала такая тоска и преданность, какие бывают только у старых слуг. — Царская семья, батюшка. Романовы. Я у них… в охране служил. В Царском… до самого конца.

Иван Павлович наклонился ближе, чтобы разглядеть. Да, он узнал лица. Николай II, Александра Федоровна, цесаревич Алексей… И великие княжны. Ольга, Татьяна, Мария и… Анастасия.

Взгляд его скользнул по младшей дочери, чье жизнерадостное, круглолицее лицо с лукавыми глазами было хорошо известно по портретам. И в этот момент его сердце пропустило удар, а потом заколотилось с такой силой, что он почувствовал его в висках.

Это было невозможно. Но черты… Очертания лица, разрез глаз, даже эта едва уловимая, задорная искорка в взгляде…

«Не может быть, — пронеслось в голове. — Галлюцинация. Усталость. Сходство».

Он выпрямился, чувствуя, как кровь отливает от лица. Рука его инстинктивно потянулась к фотографии.

— Федот Терентьевич… можно мне взглянуть поближе?

Солдат, уже почти теряя сознание от усилия, слабо кивнул. Иван Павлович осторожно взял карточку. Он поднес ее к свету лампы, впиваясь взглядом в лицо юной Анастасии Николаевны. Каштановые волосы, уложенные в скромную, по тогдашней моде, прическу. Большие, светлые глаза. Улыбка. И это… это сходство. Не полное, конечно. На снимке — девочка-подросток, а на фабрике — молодая женщина. Но основа, костяк… Овал лица, посадка глаз, форма губ…