Морпех. Трилогия (СИ) - Смолин Павел - Страница 96

Немцы были хороши. Их застали врасплох, с тыла, в проигранном уже положении – а они не побежали. Они разворачивались, огрызались, дрались за каждый камень, за каждую щель в скале. Из бокового окопчика по нам ударил MP, и бил толково, прижал к земле половину группы. Я перекатился, выдернул чеку, держал лишнюю секунду и кинул так, чтобы рвануло над окопом. MP захлебнулся.

Слева, в скальной складке, держался их блиндаж – каменная нора под бревенчатым накатом, и оттуда били коротко, прицельно, не давая подняться. Лобовой там делать было нечего. Я махнул Калюжному и двоим ротным, мы обтекли складку понизу, и я закинул в нору две гранаты, одну за другой. Грохнуло глухо, повалил дым. Один немец выскочил наружу, обожжённый, без оружия, вскинул руки и заорал что‑то про камрад и плен. В него стрелять не стали – сгодится в языки. Остальные из норы не вышли.

Баг шёл напролом. Он бросил миномётные плиты ещё на гребне, схватил чей‑то карабин и попёр вперёд, как шёл в гору – не пригибаясь, не петляя, силой. Здоровый, страшный, он был на голову выше любого немца и казался неуязвимым просто из‑за размера. Я крикнул ему – пригнись, но он не услышал.

Из дальней щели коротко простучал пулемёт. Баг качнулся, сделал ещё шаг по разгону и сел в камни. Винтовка выпала из рук. Он привалился спиной к скале, будто решил передохнуть, и больше не поднялся.

Я добил пулемётчика гранатой и пошёл дальше. Считать было некогда.

К тому времени, как фронтальная группа Дзагоева влезла наконец на гребень снизу, всё было кончено. Немцев на высоте оставалось десятка полтора, мы зажали их между собой и склоном, и они полегли почти все. Несколько человек ушли вниз, на ту сторону, прыгая по камням – их не преследовали, склон был чужой и опасный, а нам хватало своего. Но вслед постреляли, минус один.

Высота была взята. Дзагоев поднялся ко мне, тяжело дыша, обвёл взглядом гребень – дымящиеся огневые, раскиданные тела в серых накидках, наших, бредущих в дыму.

– Чисто сработали, – сказал он. – С той стороны они нас совсем не ждали.

– Не совсем чисто, – сказал я.

Он понял, кивнул. Снял фуражку, постоял.

Трофеи собирали быстро. Сняли оружие, патроны, гранаты – всё, что годилось, в горах каждый ствол на счету. Пулемёты их развернули в нашу сторону – пригодятся. Документы и бумаги, какие нашлись на офицерах, я велел собрать в мешок, для разведотдела. Снаряжение у немцев было доброе, тёплое, горное, и кое‑что из него тут же пошло в дело – наверху, на голом гребне, под ветром, тёплая немецкая куртка не спрашивала, чья она была час назад.

Бага отнесли в сторону, положили под скалой, накрыли. Здоровый был, тяжёлый – тащили вчетвером. Я постоял над ним секунду и пошёл расставлять людей. Стоять было нельзя. Высоту мы взяли, но теперь нужно ее удержать.

Немцы пришли за реваншем через час. Сперва по гребню ударили их миномёты с соседней горы, потом из‑за камней снизу, с той стороны, полезла пехота, накапливаясь в мёртвых зонах, грамотно, перебежками. Они хотели вернуть своё, и хотели всерьёз.

– Цораев! – заорал я. – По низине, перед гребнем, накрой!

Цораев уже работал. Он сидел на корточках за камнем, цедил поправки сквозь зубы своему расчёту, и мины его ложились ровно туда, где немец копился для броска. Я разогнал людей по гребню, развернул трофейные пулемёты вниз, и мы встретили их так, как они утром встречали нас – сверху, в упор, с готовой позиции.

Их накат захлебнулся на полпути по склону. Они залегли, потом откатились, потом полезли снова, упрямо, и снова откатились. Первый накат мы сбили, второй был злее. Цораев крикнул мне, не оборачиваясь, что мин осталось на три залпа, не больше. Три залпа он положит, а дальше – как знаешь.

Я перебегал по гребню от ствола к стволу, кидал гранаты под скалу, орал, стрелял, и в голове было пусто и звонко, как всегда в такие минуты, когда время сжимается и остаётся только то, что в трёх шагах. Где‑то на краю немец просочился в мёртвую зону, под самый камень, куда миномёт уже не доставал, и полез в упор. Там дрогнули, попятились. Я метнулся туда, свалил гранатой переднего, заорал на своих матом, и край удержали – на трёх гранатах и злости.

Бочкарёв держал левый край с пулемётом. Я пробегал мимо, он что‑то крикнул мне вслед – не разобрал что, но по голосу было что‑то про немца и про лопату. Я махнул рукой, не оборачиваясь, и побежал дальше, на правый край, где немец поднажал.

Когда я вернулся на левый, через несколько минут, пулемёт молчал. Бочкарёв лежал за ним, навалившись грудью на приклад. Рядом возился боец, тянул его за плечо, звал. Я отодвинул бойца, сам встал к пулемёту и дал длинную по склону, по серым, что опять полезли. Договаривать было нечего и не с кем.

Контратаку мы отбили. Немец оставил на склоне своих и ушёл вниз, в камни, зализывать раны и подтягивать подкрепления. К полудню мы окончательно закрепились на высоту, тропа внизу открылась, и по ней потянулись наконец повозки с тем, ради чего всё и затевалось – с патронами и хлебом.

Я стоял на гребне, на обозначенной тремя цифрами высоте, и смотрел вверх. Туда, где за этой высотой громоздилась следующая, выше, а за ней ещё, и ещё, уходя в снег и облака, к настоящим перевалам, до которых мы пока и не добрались. Эта безымянная высота стоила нам минимум двоих, потому что о других потерях я Дзагоева пока не спросил. А там, наверху, где начинался настоящий лёд, нас ждали горы, рядом с которыми эта была разминкой.

Я снял с пулемёта руки и пошёл узнавать, сколько нас осталось.

Глава 7

На взятой высоте нас сменили на третьи сутки. Пришла пехота из резерва, влезла в наши же ячейки, и хмурый немолодой капитан принял отметку с тремя цифрами так, будто мы отдавали ему не гору, а старый долг. Держать её теперь его забота, а у нас нашлась своя.

Дзагоев вернулся из штаба к полудню, собрал взводных и без предисловий развернул карту.

– Аул помните? – спросил он. – Мёртвый, с башней. Где я велел вам каждый камень запоминать.

Я помнил.

– Немец полез, как я и говорил. Через аул, – Дзагоев провёл пальцем по карте, от перевала вниз. – Приказ: занять и держать. Держим аул – держим проход. Отдадим – немец вытечет в долину, и тогда уже не мы его считать будем, а он нас.

К аулу вышли к вечеру и заняли его без единого выстрела – немца там пока не было, только следы: он приглядывался к месту так же, как когда‑то мы. Мёртвые сакли, слепые окна, осыпавшиеся кровли. Башня торчала над улочкой обломанным зубом, всё так же пробитая в боку старой пушкой. При Шамиле её взяли пушкой и терпением. Нам оставалось надеяться, что немцы решат обойтись без пушек.

Оборону мы с Дзагоевым планировали дотемна. Крайние сакли, что смотрели на подход – под огневые: камень в аршин толщиной держит пулю лучше любого бруствера. Пулемёты по флангам, с возможностью перекрестного огня. Цораев увёл миномёты за гребешок улочки, в затишек, откуда мог класть по подходу, сам оставаясь невидимым. Где камня не хватало, ковыряли окопчики. Всё как учили, только учили на равнине, а тут каждый камень норовил лечь по‑своему.

Господствующую высоту над аулом – тот самый отрог, с которого мы когда‑то разглядывали немецкое кострище – я отдал Журавлёву. Лучший наш стрелок, неразговорчивый, с оптикой на винтовке, он и без приказа знал, куда идти. Забрал в пару Хасанова, за его глаз, взял сухарей на сутки, воды и ушёл наверх ещё засветло. Сверху ему открывался и аул, и подходы, и дальше – откуда придёт немец. Глаза роты сели над ротой.

Немец пришёл наутро. Полез грамотно, без спешки: сперва накрыл аул миномётами, загнал нас в камень, а под разрывы пустил пехоту – егерей, короткими перебежками, от валуна к валуну, накапливаясь в складках подхода. Я сидел в крайней сакле, у пролома, смотрел, как серые тени перетекают снизу вверх, и ждал, пока их наберётся достаточно, чтоб Цораеву было по кому работать.