Морпех. Трилогия (СИ) - Смолин Павел - Страница 7

Дождь снаружи стал тише — уже не струи, а частые капли. Ход сообщения скрипел от мокрой глины. Бережной шёл впереди, я позади, в трёх шагах. Часовой одними губами пожелал мне удачи, я благодарно кивнул. Метров сто Бережной молчал. Потом остановился в углу хода сообщения, где был поворот к нашей землянке — так, чтобы со стороны нас не видели. Развернулся.

— Сидорин, ты чо?

— Да мы с товарищами от дождя под козырек вон там спрятались, — указал я. — Обедали. Слышу — вы идете, на меня ругаетесь, вот и пошел сдаваться.

— Такого хитрожопого писаря у меня еще не было, — бесстрастно заявил он. — И не будет. Теряться умеешь, на субординацию класть — тоже, значит здоров. Свободен.

— Так точно, товарищ старшина! — козырнул я. — Один на складке — чисто сигнал подать. С полминуты время реагирования. Много.

— Ой, контуженный, — вздохнул Бережной.

— Виноват, товарищ старшина! Разрешите идти?

Он молча отвернулся и пошел вглубь позиции. Получается, разрешил.

Землянка третьего взвода была врыта в склон, и в дождь это было кстати — вода стекала мимо, не внутрь. Брезентовая дверь, две керосиновые лампы, нары в два яруса, у дальней стены — пирамидка с винтовками. Восемь человек внутри, плюс ещё двое-трое в ходе сообщения. Тепло, душно, сыро. Пахло шинельным сукном, мокрой кожей и вездесущей махоркой. На балке — одинокая керосинка.

Наклонившись внутрь, я взял свой котелок и смыл остатки каши в ближайшей луже. Хорошенько отряхнув, поставил обратно и сел. Сняв сапоги, я вылил из них воду и соскреб палкой грязь. Не став надевать, поставил в общую шеренгу у входа. В портянках по соломе пробрался к своему месту — на верхних нарах, в углу. На нижних сидел Гарик. Сидел по-турецки, в руках — чей-то сапог. Шил.

— Ну? — спросил он, не отрываясь.

— Ниче, — сказал я. — Постоял, послушал, ушёл.

— Старшина матерится?

— Не сильно.

— А чо за совещание было?

— Завтра утром по плану на нас попрут враги, — честно ответил я.

Гарик кивнул:

— По плану — хорошо.

С планом и пулеметной точке спокойнее. К черту, командиру виднее, а я лучше с «наследством» разберусь. Мой вещмешок мой — тощий, серый, потрёпанный, лежал в изголовье. Я его развязал, поглядел. Запасная гимнастёрка — выгоревшая, с заплатой на левом локте. Запасное исподнее. Две пары сухих портянок. Иголка с ниткой в спичечном коробке. Огарок свечи. Мелкий кусок мыла. Жестянка с махоркой — мне не надо, я здоровье берегу, но можно использовать для бартера. И — на самом дне, под всем этим — сложенный вчетверо листок из журнала.

Я его достал, развернул и увидел черно-белую фигуристую даму в купальнике на галечном пляже. Под фото подпись мелкими буквами: «Курортный сезон в Сочи». Я хмыкнул — о Ваське я теперь знаю ровно одно: он был нормальный молодой пацан.

— Чо там? — покосился Гарик.

— Так. — Я свернул обратно, сунул в мешок. — Личное.

— А-а, — Гарик кивнул, не удивляясь. — У всех такое личное есть.

— А у тебя?

— У меня — не такая. У меня настоящая.

— С собой?

— В вещмешке, но я не дам.

Посмеялись.

— Твой? — указал я на зашиваемый сапог.

— Сеньки из первого, — ответил Гарик.

Промышляет, видимо.

Дверь открылась, и мою процедуру с сапогами по очереди повторили Калюжный и Сашка. Мичман авторитетно рассказывал молодому:

— Главный калибр — три башни, в каждой по три ствола. Сто восемьдесят миллиметров каждый. Снаряд — центнер почти…

— Нифига себе! — восхитился пацан.

Отметив, что суржик исчезает, когда «включается» флот, улегся на нары.

Постучав сапогами, мичман направился вглубь землянки и спросил Гарика:

— Хде свободно?

— Там и там по одной, — указал Гарик на две пары соседних нар.

— А Володька хде? — спросил Калюжный.

— Там, — показал армянин на нашу сторону. — Внизу.

— Хоп, — мичман запрыгнул на верхние нары, а Сашка с сожалением на лице уселся на свои нижние напротив. — Но снаряд — это ладно. Представь: стоишь на мостике, даёшь команду — и вся эта красота как по маслу поворачивается. Автоматика! Одним залпом эсминец потопить может…

Я прикрыл глаза и задремал.

Утро началось с того, что в окопе слева, метрах в пятидесяти, кто-то очень громко, на весь сектор, кашлял. Сухой, надрывный кашель, с присвистом. Недолго — с полминуты, но это было хуже петухов. Я открыл глаза. В щелях двери землянки темно. Дождь то ли кончился, то ли только притворился. По крыше уже не капало.

Кулик был в землянке — стоял у двери, одевал сапоги. Будить пришел.

— Подъём, — сказал он негромко. — По местам. Тихо.

Зашевелились все одновременно. Сашка вскинулся с открытыми глазами, как будто и не спал — может, и правда не спал. Гарик потянулся, хрустнул шеей, перекрестился. Незнакомый боец на единственных нарах на задней стене долго не вставал, наконец сел и стал наматывать обмотки — руки у него еле заметно тряслись. Владимир встал тяжело, без слов, застегнул гимнастерку. Калюжный был готов вторым, после имевшего фору в двадцать секунд меня. Я специально замешкался, чтобы бойцы успели разобрать винтовки — я не знал, какая моя. Ага, вот эта, с глубокой щербинкой на прикладе. Не мешает.

Лейтенант отдал приказ, и через минуту мы все были в своих ячейках.

Моя — между Гариковой и Сашкиной. Окоп узкий, грязь по щиколотку. Я опёрся на бруствер, подтянулся — так чтобы видеть. Над бруствером, над мокрой землёй, серая муть утра. Видимость — метров пятьсот, не больше. Поле перед нами, лесополка справа, ложбинка слева. Слева — там, где должна быть пулемётная точка — я её не видел, скрыта за бугром.

Дальше — тишина.

Я стоял и слушал. Винтовка — мосинка — в руках. Затвор передёрнул беззвучно, проверил, что патрон в стволе. Гарик слева тоже шевелился, тоже проверял. Сашка справа дышал чаще, чем надо. Я не оборачивался — оборачиваться сейчас было нельзя.

Прошло ещё минут десять. Может, пятнадцать.

И тогда они начали.

Первый снаряд я услышал раньше, чем увидел. Высокий вой по нарастающей, тонкий как комариный звон, и вдруг сразу — удар. Удар пришёл слева, и слева в небо встал чёрно-жёлтый куст земли. Вторая полусекунда — я уже лежал на дне окопа, вжавшись в стенку. Гарик упал секундой позже, он отвлёкся. Сашка упал первым — тело молодое, ноги тонкие, сложился сразу.

Потом — частый. Очень частый. Я не стал считать, бесполезно. Восемь, десять, двенадцать ударов в первые секунды. Земля тряслась под спиной. Кто-то рядом, не у нас — метрах в тридцати — закричал коротко и оборвался.

Я лежал и считал в голове, куда они кладут. Левый фланг. Левый фланг весь. Снова левый.

Пулемёт.

Они работали по пулемёту, и работали хорошо. Не наугад — точно, кучно. Кто-то заметил позицию ещё вечером, передал координаты, и теперь арта плотно укладывала в одно место.

Через минуту обстрел сместился к нам. Несколько снарядов легли впереди, метрах в пятидесяти — бруствера не задели. Один лёг сзади, в тыловую часть. Я слышал, как зашуршала по нашим каскам земля, посыпавшаяся сверху.

Потом — кончилось, и я услышал знакомый гул в голове. Ничего — этот пройдет быстро. Слева, со стороны складки, негромко хлопнуло. Один. Второй. Это была ракетница — я понял по звука. Наблюдатель Кравченко давал сигнал. В небо над складкой поднялась красная ракета.

— Идут! Через складку! — заорал я.

Я приподнялся к брустверу.

Слева, на месте пулемётной точки — три воронки. Окопа больше не было. Был только размытый, разбитый край, и из него торчало что-то железное — кусок ствола, может, кусок треноги.

И — впереди-слева, в складке — я увидел движение.

Они выползали по гребню. Светло-серые шинели на сером фоне, очень редкие на расстоянии, по двое-трое. Не цепью — ползли, прижимаясь к траве. Расчёт был на то, что артобстрел подавит наших, а они проползут по складке и окажутся уже в наших окопах, прежде чем мы поймём.