Морпех. Трилогия (СИ) - Смолин Павел - Страница 60

Отоспавшись ночью, утром, затемно, мы заняли позиции. Рассвет для фашиста самое рабочее время в наших краях – солнце встает за его спиной. Я лежал, смотрел в свой сектор и ждал. Ждал и думал о том, что будет, если снайпер не клюнет на наживку, а будет дожидаться нормальную цель. К вечеру солнце начнет светить немцу в лицо, и тогда, может быть, появится блик.

В условленное время Прохоров пошевелил приманкой. Выстрел. Я засёк – кладка, левый край, как и думали. Поймал направление, выдохнул – всё, нашли, дальше уже дело техники. И тут пришел второй выстрел – интервал аккурат передернуть затвор и немного довести прицел. На долю секунды зажмурившись, я старался не думать о том, что вслед за приманкой снайпер отработал по «рыбаку».

– Антон! – донесся до меня крик Журавлева.

Профессионал херов! Фашист, сука! Разгадал схемку и показательно наказал нас за нее.

Я полз туда, к прохоровской точке, по‑пластунски, вжимаясь. Дополз. Прохоров лежал на спине, раскинув руки. По короткому мизинцу полз жук. Шея Прохорова была пробита, глаза смотрели в синее небо.

Я лежал рядом с мёртвым Антоном, и глубоко дышал, отгоняя злость. Снайпер найден, и локация его оплачена жизнью Прохорова. Не утешает, но война вообще штука не больно‑то утешающая.

– Тимох, засек? – спросил я в сторону Журавлевской точки.

– Засёк, – так же тихо пришло оттуда. – Кладка. Я его сейчас достану, гада.

– Только акк… – начал было я, но меня перебил выстрел.

Почти сразу пришел звук второго.

– А‑а‑а!.. – закричал от боли Журавлев. – Ах ты сука! Да я… – продолжил материть и угрожать фашисту.

Раз так громко и много матерится, значит живой.

– Че у тя? – спросил я.

– Плечо! Херня! – отозвался он и со злым удовлетворением в голосе добавит. – Но и я его достал, командир! Видел – дернулся он! Ответил, падла, тут же, но юшку‑то я ему пустил!

– Хорош! – отозвался я.

Это меняет расклад. Журавлёв всадил в немца – не убил, но ранил, и теперь там, у кладки, лежал уже не профессионал, а профессионал‑подранок. Ему больно, он зол, и теперь ощущает азарт – увидел, что мы на него охотимся, и теперь пытается показать, кто тут на самом деле добыча. Плюс – вероятность его ошибки увеличивается. Минус – раненый зверь опаснее и непредсказуемее. Он знает, что его достали, знает, что надо уходить, но работу хочет закончить. Подранок ошибётся скорее здорового. Если дожать.

– Уходи назад, Тимофей, – сказал я. – Плечо перетяни и ползи к нашим. Дальше я сам. Он теперь мой.

– Командир…

– Ползи, задача считай выполнена – доесть осталось.

Сдавленно хрюкнув, Журавлёв пополз – я слышал, как тяжело, загребая, таща плечо. На нейтралке осталось двое – я и подранок возле балки. И солнце, которое медленно, нестерпимо медленно ползло к западу.

Я перетёк на новую точку – не туда, где он мог меня ждать после журавлёвского выстрела, а в сторону, откуда простреливалась балка. Перетек тихо, так, как научили долбаные, вечно висящие над головой, дроны. Даже странно здесь первые недели было – точно знаешь, что и откуда прилететь может. Не то чтобы воевать от этого легче было – просто передышки никто не портит, и разведка другими средствами ведется.

Это были долгие часы. Подранок затаился – не стрелял, не двигался, зализывал рану и ждал так же, как я.

Я лежал. Солнце ползло по спине, камень под ребрами сначала мешал, а потом стал привычным. Пыль набивалась в рот, слюна от жажды сделалась густой и горькой. Пот стекал из‑под каски, попадал в глаза, щекотал висок. Слепень сел на щеку. Жирная, пузатая полосатая тварь с прозрачными крылышками. Он потоптался, выбирая местечко получше. Кожа дернулась от боли, а я – нет. Жри, сволочь – все равно все не выпьешь.

Нога затекла давно. Сначала пропала ступня, потом икру стянуло деревянной судорогой, потом под коленом загорелась тонкая, злая нитка. Хотелось хотя бы на палец сдвинуть пятку. На полпальца. На волос. Хотелось так сильно, что всё остальное на минуту исчезло: немец, балка, винтовка, война. Осталась только пятка, которую нельзя было двигать.

Я не двигал.

Перед глазами была балка. Серые камни, тени, сухая травинка, торчащая из расщелины и свежая зелень. Я уже знал их лучше, чем собственные руки. Правый камень со сколом. Левый край, где тень чуть гуще. Там он и лежал. Или не там. Или давно уполз. Или лежал и смотрел на меня через стекло, такой же злой, мокрый, голодный, с пересохшим языком и болью под повязкой.

Я дышал мелко. Не грудью – животом, в землю. Винтовка лежала под щекой, тёплая от солнца. От дерева пахло маслом, пылью и, едва ощутимо, порохом. Палец на спуске давно перестал быть пальцем, стал отдельным зверьком: тихим, терпеливым, готовым куснуть.

Около пяти солнце легло на немецкий сектор низким косым светом, и почти сразу я его увидел. Блик. Короткий, дрожащий зайчик у левого края кладки. Стекло поймало солнце на долю секунды – и погасло. Здоровый бы так не блеснул. А этот блеснул. Ранение сбило ему дисциплину – ту самую, на которой держалась его невидимость.

Я навёл туда – осторожно, поправив кусок тряпки на прицеле, чтоб самому не ответить зайчиком. Всмотрелся. Различил: чуть темнее фон, немного не такие, как везде, линии. Лёжка.

Теперь – выманить движение. Надо было взять у Прохорова «куклу», но дотащить до сюда не получилось бы. Похер, обойдемся подручными средствами – немец кровоточит и терпит боль. Знает, что мы на него охотимся. Соответственно – нервничает и выцеливает меня. Я взял камешек и бросил влево, в бурьян, – короткий шорох, будто кто‑то там сместился. Слабенькая приманка, но раненому, дёрганому, она сгодилась.

В балке шевельнулось. Голова поднялась – на полладони, не больше, чисто среагировать на шум. Мне хватит.

Выдох. Задержка. Перекрестье на тёмное пятно над балкой. Нажал. Пятно опало. Эхо укатилось за нейтралку. В балке зашевелилось, и кусты в сторону немецких позиций зашевелились. Второй номер аккуратно сваливает.

Я не шевелился ещё долго, на всякий случай, но никто не блеснул, никто не ответил. В сумерках я аккуратно прополз до снайперской позиции. Он лежал в своей лёжке в балке, уткнувшись лицом в скалу. Аккуратный и собранный даже в смерти. На плече – бурая повязка. Винтовку второй номер не забрал, и я расплылся в улыбке – хороший трофей.

Я отщелкнул прицел, бережно замотал в тряпицу. Забрал винтовку, обыскал снайпер, забрав все, что нашлось в его карманах и на лежке. Одна початая банка сосисок и две пачки галет. Слезы для голодных бойцов, но я все равно разделю на всех.

К своим я вернулся ночью. Перебравшись через бруствер, упал на дно щели и осушил протянутую мне часовым‑Дёминым флягу. Допив, вернул и спросил:

– Спасибо. Че с Журавлевым?

– Перевязали, – ответил Дёмин. – Сидит, ждет отправку в госпиталь.

– Хорошо, – оценил я. – Ща полежу и схожу.

– Полежи, командир, – одобрил тот, принявшись набивать трубку. – Судя по трофеям, снайперу кирдык?

– Кирдык, но хер знает, че умеет второй номер, – ответил я. – Сбежал. Мож сам теперь в снайперы переквалифицируется. Лучше не высовываться.

– Лучше, – признал Демин. – Жаль Цуркана. Хороший мужик был.

– Душевный, – вздохнул я. – Земля пухом.

– Царствие небесное, – перекрестился Демин.

Первым делом я направился в санитарную пещеру.

– Ну че? – спросил меня лежащий на койке у левой стены Журавлев.

На кровати чуть дальше – боец с ампутированной ногой из второго взвода. Зубкова с санитаром у противоположной стены перевязывает кого‑то бессознательного.

– Доел, – улыбнулся я Журавлеву и протянул ему зольдбух снайпера.

– Ну‑ка, ну‑ка, – оживился он и пересел ближе к керосинке. – Курт. Фамилия длинная, хер прочитаешь.

Из книжки на пол выпала маленькая фотокарточка. Я наклонился, поднял. На ней – лыбящийся Курт в светлом пиджаке. Рядом – женщина‑брюнетка, между ними – мальчик лет тринадцати. На груди – значок Гитлерюгенда. Имеет шансы попасть в ряды берлинского ополчения и стоять с фаустпатроном где‑то в подворотне.