Морпех. Трилогия (СИ) - Смолин Павел - Страница 41

— Славно погуляли, — оценил рейд старлей. — Вся дивизия уже наслышана. Говорят, вы еще конвой какой-то распотрошили? С грузом? — посмотрел на меня.

Я понял. И согласен — пацанам о брошенных пленных знать не надо.

— Конвой распотрошили, но груза слишком много было. Пришлось доверить местным.

Когда мы подошли к окраинам порта, Сашка задал один из главных вопросов мироздания:

— А почему море Черное, если оно серое?

— Это сейчас серое, — ответил я. — А когда солнечно, синее бывает.

Пацаны логики не уловили, но больше спрашивать не стали. Море открылось во всей своей красе — темная, неспокойная вода до самого горизонта, а на рейде — корабли.

— А как вон тот в шторм плавает? — спросил Колька, указав на маленький катер — такой, что кажется, будто его перешибет первая большая волна.

— Ты че? — ткнул его кулаком в плечо Сашка. — Не «плавает», а «ходит» — забыл, чему дядь Петя учил?

— Да помню! — огрызнулся Колька. — Плавает — говно в проруби.

— Не сквернословить в присутствии старших по званию! — с едва заметной улыбкой одернул Кравченко.

В порту — суматоха. На пирсах — длинные очереди бойцов. Грузили раненых и матчасть. На одном пирсе — длинные ящики, артиллерийские части. На другом — бойцы в строю, ждали посадки. Сашка с Колькой открыв рот глазели на корабли и суету, Кравченко целеустремленно вел нас к пирсу номер три.

Жигалова нельзя было не заметить — среди серой, грязной, измотанной пехоты он смотрелся сошедшим с плаката. Чёрная флотская шинель — выглаженная, ни пятнышка. Фуражка с крабом, надвинута идеально ровно, бляха отражает тусклое солнце. Сапоги — чёрные, блестящие, удивительно чистые. Высокий, смуглый, лицо гладкое, бритое. Лет тридцати пяти. Единственное, что выдавало усталость — тёмные мешки под глазами.

Кравченко пожал Жигалову руку, а пацаны застыли, разглядывая аномалию.

— Командир, — шепнул Сашка. — Это кто? Адмирал?

— Не, Сань, — хохотнул я. — Адмиралам на землю только раз в год на сутки сходить можно — перед Наркоматом обороны отчитаться.

— Фига себе! — простодушно удивился Колька.

— Шутишь, — прищурился Сашка.

— Шучу, — признался я. — Перед нами Капитан-лейтенант. Они там на флоте от безделья лоск наводят все время. Представьте нашего мичмана в годы его флотской славы?

Пацаны представили и восхищенно вздохнули.

Тем временем Жигалов успел выдать старлею несколько листов, и тот куда-то направился, читая их на ходу. Мы остались — последним приказом было «Стойте». Жигалов обратил на нас внимание, подошел, достал портсигар:

— А это не в вашей роте какие-то ловкачи по тылам прошлись?

Не только дивизия знает, получается, а еще и флот.

— Были такие, — кивнул я и взял протянутую папиросу. — Спасибо, товарищ капитан-лейтенант, — убрал в планшет, чтобы махнуться с кем-нибудь позже.

Жигалов не стал предлагать пацанам, оглядел их пока закуривал сам и убрал портсигар в карман:

— Не вы ли, орлы?

Орлы приосанились, и Сашка козырнул:

— Никак нет, товарищ капитан-лейтенант!

— Товарищ сержант, товарищ капитан-лейтенант! — сдал меня Колька.

Жигалин уважительно мне кивнул и заметил:

— Че-то вы больно молоды.

— Виноват, товарищ капитан-лейтенант, — козырнул в этот раз Колька.

— Восемнадцать, товарищ капитан-лейтенант! — соврал Сашка. — Девятнадцать через четыре дня будет.

Жигалов улыбнулся:

— На корабле справишь, значит.

Пацан улыбнулся во весь рот:

— Так точно, товарищ капитан-лейтенант!

Жигалов достал из внутреннего кармана плоскую флягу. Открутил крышку:

— За твои девятнадцать.

Сделал глоток, выдохнул, протянул фляжку Сане. Тот покосился на меня и с горечью в голосе отказался:

— Спасибо, товарищ капитан-лейтенант. Не пью.

— Молодец, — похвалил Жигалов и переключился на приунывшего Кольку. — Море-то первый раз увидел поди?

— Так точно, товарищ капитан-лейтенант! — моментально оживился пацан. — Огромное! И корабли красивые!

— Корабли — да, — Жигалов солидно улыбнулся. — Корабль — это лучшее, что человек руками сделал. Это тебе не телега. Это — душа в железе.

— А вы на каком ходите, товарищ капитан-лейтенант? — не выдержал Колька.

— Я, боец, на разных хаживал. Сейчас вот — погрузкой командую, на берегу. Не моё это дело, береговое, да война не спрашивает, — Жигалов глянул на море, на корабли. — Ниче. Отгрузим вас в Севастополь — и снова на палубу.

Кравченко вернулся к нам, поручкался на прощание с Жигалиным, и мы пошли домой.

— Грузимся ночью с шестнадцатого на семнадцатое, — рассказал старлей. — Тральщик «Симферополь», пирс пять. К десяти вечера подойти. Сигнал — зеленая ракета над портом. Если нет — стоим.

— Спасибо, товарищ лейтенант. Нашим рассказать?

— Не успеешь, — махнул рукой Кравченко. — Придем и роту соберу. Ну что, пехота, — повернулся к пацанам. — Прониклись флотским лоском?

— Никак нет, товарищ старший лейтенант, — улыбнулся Сашка. — У товарища старшины сапоги-то почище!

Глава 21

К полудню начался первый накат. Не штурм — разведка боем. Румыны послали взвод, может, два, прощупать периметр. Шли быстрыми перебежками, стараясь не поднимать голов и залегая в воронках и канавах.

— К бою! — крикнул Кулик.

Я взял мосинку, расположился у амбразуры. Сашка справа от меня. Колька дальше, у Гонтаренко. Калюжный — на левом фланге отделения, прикрывал стык с четвертым взводом. Хасанов — в моей ячейке, рядом.

Цепь подошла к двумстам метрам.

— Не стрелять, — тихо сказал я отделению. — Подпустим.

Через минуту — сто пятьдесят. Сашка пыхтел рядом. Раньше бы он уже стрелял, торопился. Сейчас — держал.

Сто двадцать.

— Огонь!

Сашка выстрелил почти одновременно со мной. Точно — я видел, как один в цепи упал. Отжатый мной у Прохорова для нужд отделения ZB в руках Гонтаренко заработал очередями.

Цепь дрогнула. Залегла. Через минуту — заработала с их стороны — открыли огонь по нашим брустверам. Сашка прицельно стрелял. Я следил краем глаза. Один выстрел — выбор цели — спокойный спуск — передёргивание затвора. Без визга. Без торопливости. Берсерк ушёл, остался боец.

Через десять минут румынский накат осознал бесперспективность и отошёл, оставив в поле десятка полтора убитых и тяжело раненых.

— Прекратить огонь, — скомандовал Кулик.

Все замолчали.

Я обернулся к Сашке.

— Сашка.

— Я.

— Молодец.

— Спасибо, командир.

— Не «спасибо». Молодец. Хорошо стрелял.

Он улыбнулся.

— Учился.

— Видно.

Калюжный с фланга крикнул:

— Васько! Все целые?

— Все. У тебя?

— Зацепило одного из четвертого. Не серьёзно.

— Хорошо.

В два часа дня — второй накат. Тоже разведка боем, но плотнее. Видимо, после первой попытки решили проверить, есть ли у нас резерв или мы здесь все. Цепь шире, метров двести фронта. Артиллерия — три-четыре снаряда, пристрелочные. Мы залегли.

Когда обстрел кончился, пошла пехота — так же, двойками, грамотно.

— По двойкам! — крикнул я отделению. — Каждый по ближайшей!

Бой длился двадцать минут. Они так и не подошли ближе ста метров — наша плотность огня их держала. Гонтаренко с ZB-30 работал хорошо, а мы стабильно не плошали. Когда румыны откатились, я осмотрелся. Хасанов — в крови, щепкой по левой щеке прилетело. Шить не надо, обработали и перевязали сами.

— Как в платке! — заржал над Равилем Владимир.

— Вылитая жена, — парировал Равиль.

Поржали, сублимируя остатки адреналина, и обработали вторую рану — пуля чиркнула Калюжному по левому запястью, забрав с собой часы и большой кусок кожи. Неопасно, но не завидую.

К пяти — третий накат. На этот раз серьёзный. Артиллерия — десять-двенадцать снарядов, плотно. Один лёг в десяти метрах от Кулика, но взводный залег в ходе сообщения и уцелел. У соседнего взвода — двое раненых, один — тяжело. Пехота пошла широким фронтом. Сто пятьдесят-двести человек на нашу роту. Уже не разведка с нервотрепкой и «разводом» на БК, а попытка прорыва.