Морпех. Трилогия (СИ) - Смолин Павел - Страница 21

Аккуратно переписав и частично зарисовав все это, я повел бинокль вправо. Минометы. Семь стволов. Расчеты и охрана дремлют неподалеку на кучках полыни и лапнике. Посчитал врагов, записал, зарисовал — кружками минометы, крестиками палатки, треугольниками костры. Расстояние от опушки в шагах: до палаток — триста, до минометов — четыреста.

Бойцов я насчитал человек четыреста-пятьсот.

Серов зашевелился, сел, потянулся насколько позволяло пространство и переместился ко мне.

— Много врагов, товарищ лейтенант, — доложил я.

— Много, — согласился он и протянул руку к блокноту.

Я дал, разведчик поводил биноклем, сравнил увиденное с моими рисунками, кивнул:

— Продолжай.

И ушел спать обратно. Большая сила недалеко от нас скопилась. Будут наступать, это очевидно. Тревожно, но не моя забота — пусть у Серова и Кравченко голова болит. Я закончил записывать, убрал блокнот и снова взялся за бинокль.

Продолжаем наблюдения.

К полудню в вражеском лагере проснулись все. Готовили обед. Пахло варёным мясом и чесноком. Офицеры выходили из палаток умываться к бочкам. Унтеры строили солдат на короткие поверки — я следил, кто, как, в каком количестве.

И вот тогда я заметил его.

Лейтенант в чистой форме и с папкой под мышкой. Весь вид его говорил о принадлежности ко штабу или хотя бы связи. Он несколько раз выходил из палатки, шёл к небольшому шалашу (туалет) метрах в пятидесяти от лагеря — на самой опушке — и оставался там минут пять-семь. Потом возвращался.

Я наблюдал. Лейтенант сходил трижды за день — каждый раз один.

Когда Серов проснулся, я ему показал запись и шепнул:

— Лейтенант. С папкой. Раз в три-четыре часа в шалаш ходит. Один.

Серов взял бинокль. Посмотрел. Пятнадцать секунд.

— Хорошо, — сказал он. — Это наш.

— Ночью?

— Ночью. Если он выйдет ночью — возьмём. Если нет — попробуем спровоцировать.

— Как?

— Журавлёв подбросит ему повод.

Серов не объяснил, что за повод. Я не стал расспрашивать.

День тянулся медленно. К вечеру я устало передал наблюдение Серову, лёг спать. Спал плохо — в тесной норе, на боку, с ZB между коленей. Снилось ничего.

Когда меня разбудил Прохоров, было уже темно.

— Двадцать два, — сообщил он раньше, чем я посмотрел на часы. — Планерка.

Серов лежал на животе у прорези, мы вокруг него. Шёпот.

— Объект — лейтенант, — он посмотрел на меня, дав понять, что пока я спал, разведчики успели «познакомиться» с лейтенантом. Сейчас в палатке. Журавлёв подойдёт к шалашу через шибляк, оставит там вот этот свёрток. — Он показал что-то небольшое, обёрнутое в платок. — Газета румынская, неделю назад нашел на другом задании. Соскучился поди по новостям из дома. Зайдет в шалаш, увидит, подберёт. Откроет, прочитает, задержится. Пока он там читает — мы заходим. Я и Сидорин — на снятие. Прохоров прикрывает с левого фланга. Журавлёв — с правого. Огурцов — в нашей яме, не идёт.

— Если он не зайдёт?

— Подождём до двух ночи. Дальше — отход без языка.

— Понял.

— Журавлев, выдвигайся.

Журавлёв кивнул. Через несколько минут он бесшумно выскользнул из ямы и пополз через шибляк в сторону шалаша. Я смотрел, пока его силуэт не растворился в темноте. Возник он обратно через сорок минут — так же бесшумно. Поднял большой палец.

Свёрток оставлен.

Лейтенант вышел из палатки в половине одиннадцатого. У него была лампа-фонарик, маленькая — круг света колыхался впереди. Он шёл к шалашу, как раньше — один, неспешно. Дошёл до шалаша. Зашёл внутрь.

Через минуту — я этого не видел, угадывал — он, видимо, увидел свёрток.

Прошло секунд двадцать. Свет в шалаше — я его видел через щели — оставался на месте. Не двигался. Сидит летеха, читает.

Серов кивнул мне, и мы пошли. Через шибляк, низко, на корточках. Я за Серовым в трёх шагах. Журавлёв ушёл правее. Прохоров — левее. Метров двадцать, пятнадцать, десять.

Шалаш — впереди. Свет внутри. Тихо.

Серов жестом показал — ты обходишь сзади, я с фронта. Тридцать секунд. Я пошёл. Обошёл шалаш с тыла. Стенка — из веток, тонкая. Воняет. Я прижался ухом, услышал — дыхание, шорох бумаги. Лейтенант читал.

Серова было не видно, но я знал, что в условленное время он будет на месте.

И — в одну секунду.

Я с ножом — в стенку, прорезал, ввалился. Серов одновременно — в дверной проём. Лейтенант не успел даже встать — сидел на корточках, газета на коленях, лампа на полу. Серов накрыл ему рот рукой, я — приставил нож к горлу.

Он застыл. Глаза огромные. Старается не дышать.

— Молчи, — шёпотом, по-русски, велел я.

Он не понял — румын. Но застыл, потому что нож у горла любой язык переводит. Серов быстро вытащил из-за пазухи кляп — тряпку, скрутку — и засунул ему в рот. Связали руки за спину — быстро, верёвкой из вещмешка Серова. Подняли.

Лампу я погасил — прижал крышкой.

— Идём, — шепнул Серов.

— Жопу-то не вытер, — заметил я.

— Ниче, потерпит, — фыркнул командир.

Мы вытолкали лейтенанта из шалаша. Он шёл тихо — кляп, нож у горла, не дернешься. Журавлёв и Прохоров встретили нас за шалашом, в шибляке. Дальше — через низину обратно. Огурцов уже ждал нас в яме, со снаряжением.

Через час мы были в полукилометре от леска. Шли быстро и тихо — насколько можно. Лейтенант семенил между мной и Серовым — руки связаны за спиной, кляп, Серов ножом в спину задает направление.

Журавлёв шёл впереди разведчиком, Прохоров замыкал. Огурцов рядом с лейтенантом, время от времени тянул за рукав, когда нож Серова плохо направлял ценный живой трофей.

И тут — в темноте за нашими спинами — в лагере вспыхнул огонь.

Не один — сразу четыре. Кто-то бежал с факелами. Потом — выстрел. Один. Сигнальный, не боевой.

Они хватились лейтенанта.

— Быстрее, — тихо сказал Серов. — До балки. Там разойдёмся.

Огурцов сделал движение в сторону — повернул нас на новую тропу, к лагерю мы шли по другой. Выбравшись в сухое русло ручья, мы побежали. побежали.

Огурцов споткнулся о ветку корня, упал, и я был уверен, что хрустнул совсем не корень. Проводник сдержал крик и тихо зашипел сквозь зубы.

— Идти можешь? — спросил его Серов.

Огурцов даже пробовать подняться не стал:

— Нет!

— Тащим, — велел Серов. — Сидорин, лейтенант на тебе. Прохоров, бери Огурцова.

— Понял.

Прохоров склонился, поднял Огурцова — не на руки, а на спину, как мешок. Огурцов легче меня раза в полтора, сухой дед, но Прохоров все равно крякнул от натуги. Едва мы возобновили движение, как сзади грянула стрельба. Длинными, по лесу, не глядя.

Пули шли через ветви над нами, и мы вжимали головы в плечи. Одна срезала веточку прямо у Серова над головой — он не остановился. Огурцов на спине Прохорова шипел сквозь зубы каждый шаг — нога трясется.

Метров через сто над лесом поднялась осветительная ракета. Белый свет, висит на парашюте, медленно опускается. Освещает всё. Мы упали в кусты, прижались к земле. Лейтенанта я толкнул вниз перед собой, прижал. Ракета горела минуту. Потом погасла. Через десять секунд — вторая, затем — третья и четвертая. Мы бежали в перерывах между ракетами — метров по пятьдесят. Огурцов от очередного падения за бревно вырубился и больше не стонал. Прохорову стало легче — хотя бы дед над душой не бухтит.

Они отстали километра через два. Я слышал, как стрельба становится тише, потом — редкая, потом — совсем кончилась. Решили далеко в темный лес не ходить, и правильно решили — вдруг мы их в засаду ведем?

Огурцова на руках мы тащили ещё километра три, до очередного сухого русла. Там Серов остановил группу:

— Перекур.

Мы упали в траву. Прохоров аккуратно положил Огурцова на спину, тот дышал тяжело, лицо мокрое от пота. Журавлёв проверил его ногу — в темноте, на ощупь:

— Перелом, товарищ лейтенант. Закрытый.

— И то хлеб, — порадовался командир. — Носилки.