Морпех. Трилогия (СИ) - Смолин Павел - Страница 16

Баня! Полевая баня! При виде ее я чуть не ускорил шаг и не начал раздеваться заранее, но я удержался и даже не попытался реализовать ефрейторский чин для прохода вперед — в бане все равны.

Проходящий мимо куда-то по своим делам Бережной на всякий случай напомнил «контуженному»:

— Через час — обед, в два — построение. Разрешаю пропустить обед.

— Спасибо, товарищ старшина!

Юморист.

Я стоял рядом с Калюжным и Сашкой. Сашка снял трофейные сапоги, не забывая стрелять глазами по сторонам — всем ли хорошо видно? — и чистил их тряпочкой, чтобы после бани ходить в блестящих.

— Э, третий взвод!

Я обернулся. Из очереди махал Владимир — усатый, мордатый, голый по пояс, кожа белая там, где её солнце не достало. На груди вытатуированный, старый, выцветший крест.

— Здорова! — махнул я.

— Ко мне давайте, я тут место держу.

Я подошёл. Калюжный с Сашкой пристроились следом.

— Радио-то взяли? — спросил Владимир.

— Не радио, телефон. Аппарат старый.

— Не лучше нашего, выходит, — хмыкнул он.

— Это да.

Я ждал, что усатый спросит о том, почему я его не взял, но он не спросил — понимает.

Очередь подвинулась. Из палатки выкатилась стая распаренных бойцов. Один из них зашатался, чуть не упал — его подхватили под руки.

— Трохи перегревси, — прокомментировал Калюжный и подколол Сашку. — Смотри, учись.

— Да я в баню всю жизнь ходил! — отмахнулся пацан и похвастался. — Дядь Володь, смотрите какие сапоги с румына снял!

— Добрые, — с улыбкой ответил Владимир и подмигнул мне.

К нам подошел задержавшийся где-то Хасанов. Покивали друг дружке. Молчит, и ладно — бывают такие люди, которые говорят слов двадцать в год, и все по делу.

В палатке пахло мокрым деревом, паром, дёгтем и мылом. Пар висел плотный, через него было едва видно на три шага вперёд. На лавках мылись человек двадцать — кто стоя у ведер и бадей, кто сидя, кто плескал на себя из ковшика.

Сначала — парная. Вот вроде лето на дворе, и лето — жаркое, но все равно такое чувство, будто сырость и холод впитались в косточки. Теперь — выходят. После парилки мы нашли свободное место и приступили к делу. Намылив голову, я зажмурился от легкого, приятного покалывания — наконец-то нормальная помывка, а не ручей или бадья с холодной водой! Смыв голову, я протер глаза и увидел спину Петро. На ней — огромная, во всю спину почти, татуировка с силуэтом корабля.

— Хера се! — оценил я. — Крейсер?

— А то ж! — отозвался Калюжный. — «Красный Кавказ» мой. В Севастополе кажись нынче, на ремонте. Но это — другой, а мой — вон он.

— Я тоже наколку хочу! — заявил Сашка. — Но крейсер мне, наверно, нельзя?

— Куды тебе корабль, сухопутному? — хохотнул Калюжный. — Чобит трофейный наколи — в самый раз буде.

Поржали, Сашка обиженно гремел ковшом.

Помывка заняла минут двадцать. Я смыл с себя пыль, пот, чужую кровь и порох — всё, что въелось за две недели и что не получилось смыть раньше. Приятная тяжесть в теле и голове обещали крепкий, здоровый сон, но сначала нужно пообедать.

Баню мы покинули как зашли — вместе. Калюжный принялся делать зарядку у входа, Володя, довольно отдуваясь в усы, уселся на бревнышко обмахивать себя полотенцем, Сашка тут же принялся наматывать портянки, чтобы поскорее надеть трофей. А я увидел в очереди политрука. Узнал не сразу — Мальцев в простой рубахе, в галифе с подтяжками, босой и без очков. Не лезет вперед, хотя мог бы.

— Здравия желаю, товарищ политрук, — поздоровался я.

Близоруко прищурившись, Мальцев меня узнал:

— Здравия желаю, товарищ ефрейтор. Как там? — кивнул на баню.

— Балдеж третьей ступени, — оценил я.

Мальцев тихо рассмеялся и спросил:

— Товарищ ефрейтор, вы очень красноречиво молчите во время политзанятий.

— Не понял, товарищ политрук, — соврал я.

— Молчите так, словно вы уже все слышали и знаете, — объяснил он. — Когда я говорю о неизбежности победы, на вашем лице отражается уверенность. Слишком уверенная уверенность.

— Не понимаю, товарищ политрук, — развел я руками. — Победа, очевидно, будет за нами.

— За нами, — признал он. — А когда я рассказывал о том, что наши враги в массе своей — такие же рабочие и крестьяне, на вашем лице была скука. Вы не чувствуете классовой солидарности?

— Я не верю в возможность распропагандировать «снаружи» отмобилизованных врагом рабочих и крестьян, — признался я. — И не вижу смысла лишний раз напоминать себе о классовой солидарности. Когда закончится война, я с радостью буду брататься с разгромленными врагами, а пока — да, мне не нравится слушать о том, что они — такие же люди, как мы. Это слишком очевидно и одновременно бесполезно.

— Я услышал вашу позицию, — задумчиво кивнул политрук. — И, полагаю, для вас она сейчас единственно верная.

— Так, товарищ политрук, — подтвердил я. — Разрешите идти?

— Ступайте.

Я пошёл, а Мальцев остался стоять в очереди.

Обед был тёплый и обильный — перловка с мясом, чёрный хлеб, чай с сахаром, по куску. Сахар был мелкий, серый, не пиленый. Бойцы радовались как дети — сахар здесь нынче местах большая редкость.

Я сидел с Калюжным, Сашкой и Равилем у костра. Особый статус нашей маленькой группы словно окружил нас невидимым, но осязаемым для остальных барьером, и народ к нам с вопросами не лез. Сашке это было обидно, и он как будто призывал желающих, с улыбкой обмениваясь кивками с бойцами.

Когда я доел кашу до половины, экономно запивая в кои-то веки сладким чаем, из-за полевой кухни вышел Бережной:

— Сидорин!

— Я!

— Иди сюда.

Хоть бы доесть дал! Поставив котелок и чай, я подошел к старшине.

— Пополнение пришло, — сообщил он. — В нашу роту — четверо. Во взвод ваш — двое. Кулик одного тебе в отделение пришлет.

— Так точно, товарищ старшина. Молодой?

— Та как сын полка наш, — кивнул на Сашку бережной. — По документам — восемнадцать, но на вид не дашь.

Эх, пацаны. Зачем торопитесь? Знаю зачем, и от этого горько.

— Понял, товарищ старшина. Где искать молодого?

— Сам найдет, — отмахнулся он. — Он после учебки, дикий совсем. Ты его подучи, а то строевым в атаку пойдет и помрет без толку.

— Сделаем, товарищ старшина, — пообещал я.

Прибывший паренек действительно был мелковат — на голову ниже меня, а Василий-то совсем не великаном был. Тощий. Шея длинная. Гимнастёрка великовата — закатана на запястьях. Пилотка набок. Глаза светло-серые, удивлённо-внимательные. Лет ему было точно не восемнадцать. И не семнадцать. На вид — шестнадцать, может, начало семнадцатого.

— Товарищ ефрейтор, Красноармеец Шумилин прибыл в распоряжение! — вытянувшись, козырнул он.

— Добро пожаловать, боец, — козырнул я в ответ и спросил. — Как звать?

— Николаем, товарищ ефрейтор! Колькой!

— Котелок есть?

— Так точно, товарищ ефрейтор!

— Тише, не на плацу, — убавил я ему громкость. — Задача первая — с котелком сходить до полевой кухни и получить кашу.

— Так точно, товарищ ефрейтор! — тише, но не намного, ответил Шумилин и реально строевым шагом пошел за кашей.

— Салага, — «солидно» цыкнул Сашка.

— Салага, — согласился я. — Сейчас придет, и я его к тебе прикреплю. Будешь учить. Он накосячит — с тебя спрошу.

— А че я-то сразу, Вась? — не захотел он. — Молодой, необученный, а я за него огребай?

— Армия, Сань, — хлопнул я его по плечу. — Ты что, до Берлина в красноармейцах ходить собрался?

Сашка похлопал глазами, немного подумал о перспективах вернуться домой не простой пехтурой, а командиром и решительно покачал головой:

— Не хочу. А как?

— Да как? — развел я руками, заодно зацепив свой котелок. — Я — вон, уже ефрейтор, командир отделения. Петро скоро моим замом будет. Будете, товарищ мичман?

— Шо бы и нет? — пожал плечами Калюжный.

— А я? — спросил Сашка.

— А ты — на перспективу подумай, — предложил я. — Однажды я стану сержантом, товарищ мичман — ефрейтором. Кем станешь ты в этом случае?