Морпех. Трилогия (СИ) - Смолин Павел - Страница 122

Комбат нахмурился:

– На каком основании?

– Пехотной гордости? – подозрительно прищурился Боровой.

– Никак нет, товарищ политрук, – улыбнулся я. – Просто война в поле дает мне иллюзию контроля над собственной жизнью там, где может прилететь в любой момент.

Глаза комбата округлились, карандаш со стуком упал на стол.

– И я – Чапаевец, возле моря воевал. Почти морпех. Это – важная часть моей идентичности, и это позволяет мне прыгать в узкий проход на МГ‑42.

Боровой играл морщинами на лбу, удивление комбата росло.

– Штабная работа важная и нужная, и я уважаю тех, кто ей занимается, но лучше всего на свете я умею другое, Андрей Евгеньевич, – подытожил я.

Одинцов долго молчал, глядя на меня, а потом усмехнулся в усы:

– Шуруй тогда в снегу лежать, морпех.

– Есть! – козырнул я и покинул штаб строевым шагом.

Каждому свое.

Полдня я просидел над картой и над тем, что принесла дневная разведка. Расклад вышел простой и поганый: в лоб к хутору не подойти – голое поле, простреливается насквозь. Значит, работаем по классике: ночь, малая группа, стык между немецкими позициями, где наблюдение пожиже.

Вечером собрал группу – ту же, с которой хожу не первый месяц и в которой уверен, как в себе.

– Культурная программа вечера, – объявил я над картой. – Хутор. В хуторе штаб немецкого батальона. Берем документы и, если повезет, фрица пограмотнее. Гацоев ведет. Гурьев наточит ножик…

– Всегда наточен, командир.

– … Хасанов прикрывает отход. Лунарь работает по основной специальности.

– Дык завсегда, – шаркнул ножкой форточник. – А что за фатера?

– Фатера богатая. С сейфом.

У Лунаря загорелись глаза – как у Кольки при виде пианино.

Через передний край просочились по стыку. Немецкое боевое охранение прошли так близко, что слышали, как часовой напевает под нос и притопывает, греясь. Гацоев провел нас в шаге от него – никто не хрустнул, не звякнул, не дохнул. Один раз над передовой взмыла осветительная ракета, и мы вжались в мерзлую пашню, пережидая ее мертвенный свет. Пронесло.

К хутору подобрались за полночь. Штаб – крепкая хата в центре: часовые, во дворе штабная машина, окна занавешены. Все как доктор прописал. Мы залегли в бурьяне и долго смотрели: считали часовых, засекали маршруты и смены. Поспешим сейчас – потом придется пробиваться с боем и сомнительными шансами. Посмотрели, посчитали, запомнили, придумали простой, но рабочий план и взялись за дело.

Гацоев с Гурьевым сняли двух часовых во дворе. Тихо – даже знавший чего ждать я ничего не услышал. Дальше я радушно указал вору на дом, и Лунарь с шутливым поклоном влез в окно. В доме спали немцы – за время лежания мы насчитали человек восемь, которые вошли и не вышли – поэтому малейшая ошибка Лунаря грозила провалом. Мы сидели, растворившись в тенях, глазели по сторонам и старались не нервничать.

Через пару минут изнутри тихо звякнула отодвинутая щеколда.

– Заходите, гости дорогие, – шепотом пригласил нас лыбящийся Лунарь.

Мы вошли. Нос защекотали знакомые, неприятные нотки.

– Перебил? – спросил я.

– Умаялись, пусть отдыхают, – скромно потупился он.

Гурьев одобрительно хмыкнул, и Лунарь с хозяйским видом повел нас вглубь дома.

– Ах, какой сейф, командир! – вздыхал он по пути. – Такой взрывай, сверли, пили – быстро не сдастся. Такой лучше всего с собой увозить для интимного общения.

Сейв и впрямь внушал – немецкий, здоровый, неубиваемый даже на вид. Лунарь присел на корточки, попросил тишины, прижал ухо и пальцы к дверце, тронул колесико.

Я стоял у окна и смотрел, как он колдует. Колесико шло по толике миллиметра. За стеной, в двух шагах, спали мертвые немцы, снаружи, вдалеке, спали и патрулировали немцы живые. До проверки постов время еще есть, но какой‑нибудь беспокойный фриц в любой момент может захотеть проверить.

Замок щелкнул. Лунарь выгреб из нутра пачки бумаг, карты, книжки в коленкоровых обложках и ссыпал добычу в мешок с той же безмятежной ухмылкой, с какой возвращал кисет в первый день.

– Без ухаживаний и предварительных ласк, – укоризненно покачал он головой. – Нехорошо.

Мы с документами выбрались из дома, не забыв поставить парочку растяжек в глубине, и тихонько направились к штабу, где вторая группа караулила подходящего языка. Почти сразу как мы подошли, повезло – язык нарисовался сам. Штабной писарь вышел из хаты до ветру – сонный, в накинутой шинели, ни о чем не подозревающий. Гурьев вырос перед ним из темноты, зажал рот и показал нож. Писарь обмяк, сходил до ветру прямо в штаны, и нам пришлось брезгливо его тащить.

Едва мы оказались за забором крайней хаты, хутор за спиной вспыхнул тревогой – взревели моторы, покатились команды, в небо взмыли ракеты, и в их дрожащем свете мы были как на ладони: группа с мешком и с телом поперек плеч. Немец кинулся всерьез – не пугнуть, а догнать и положить. Он понимал: мы уносим вещи подороже десятка его солдат.

Отходили огрызаясь, перебежками и перекатами: половина залегает и бьет, отсекая погоню, половина тащит, потом меняются. Гурьев волок обмякшего писаря, я с двумя бойцами держал хвост.

Первого нашего срезало почти сразу. Молодой, из недавнего пополнения, я его и по имени толком запомнить не успел. Ткнулся в снег и остался лежать, а немец бил по этому месту в три ствола, и подобрать его было никак.

У самого переднего края немец выкатил наперерез пулемет – засел сбоку от нашей тропы и начал поливать длинными, отрезая от своих. Мы вжались за мерзлую складку. Расклад нарисовался хуже некуда: впереди пулемет, сзади погоня, в руках добыча, ради которой все затевалось.

– Я мигом, командир, – Лунарь тронул меня за плечо и ушел в темноту ужом, как уходил в чужие окна всю свою жизнь.

Я потерял его из виду через два шага. Через минуту на пулеметной точке разорвалась граната, и дорога стала открыта.

– Проход чистый! – долетело из темноты. – Пошли, пока не очухались!

Мы рванули через проход. Гурьев на бегу швырнул последнюю гранату за спину, в самую гущу – рвануло, заорали, погоня сбилась, и этого хватило: проскочили стык и вывалились на нейтралку, к своим.

Хасанов прикрывал отход, и у самого стыка ошибся. Вместо того чтобы отсекать погоню, он замер на позиции, приник к оптике и повел стволом по тому берегу. Уже не прикрывал – охотился и чуть не доохотился: из тумана пришел выстрел, один, сбил с Равиля шапку и прошел в волоске от виска.

– Назад, мать твою! – заорал я.

Он отполз. Уже на нашей стороне я взял его за грудки:

– Тебе что было приказано? Отход прикрывать! А ты токовать уселся, глухарь! Тебя только что на палец не располовинило!

– Не располовинило же, – Равиль крутил в руках шапку с аккуратной дыркой.

– Сдай назад. Остынь. Это приказ.

Он промолчал. Так промолчал, что яснее любого ответа: не остынет. И злой был не на себя – на то, что немец опять оказался быстрее. Не испугался, а раззадорился. Вот это было хуже всего. А что сделаешь? На другой участок переводить? Ладно, попробую еще немного повразумлять.

Писаря разговорил Лев – вежливо, по‑немецки, с извинениями за грамматику. От такой вежливости писарь поплыл окончательно и выложил все, что знал, и еще немного сверху. Выходило, что стоять насмерть на нашем участке немец не собирался: тянул время заслонами и готовил отход на новый рубеж. Для наступления – лучше не придумаешь.

Документы ушли наверх в тот же день. Одинцов, говорят, остался доволен: взяли ровно то, что нужно, и ровно перед тем, как понадобилось. Вечером я чистил автомат и косился на Хасанова. Он сидел в стороне со своей пробитой шапкой и мерил дырку пальцем. Снова и снова. Прикидывал миллиметры.

Глава 23

В наступление пошли через два дня. Добытые нами бумаги легли куда надо: полк ударил там, где немец не успел закрепиться, продавил его с рубежа и погнал. Мы шли вперед, и это было непривычно и хорошо – не отбиваться, а гнать.