Морпех. Трилогия (СИ) - Смолин Павел - Страница 12

— Виноват, товарищ лейтенант! — козырнул я.

— За проявленную воинскую смекалку и уничтожение вражеского расчета объявляю вам благодарность.

— Служу Советскому Союзу! — не без удовольствия проорал я.

Кравченко собрал всю роту.

— Завтра на новые позиции, — сообщил он. — Под село Дальник. Третий взвод — на стык с четвёртым, на правый край. Окапываемся ночью, занимаем к рассвету. Подъём в полночь. Сейчас — ужин и отбой. С собой — всё своё, ничего не оставляем.

— На сколько идём, товарищ старший лейтенант? — спросил Владимир.

— На сколько надо.

— Понял.

Кулик начал распределять. Нашему отделению — крайнее правое место на стыке. Я слушал, не задавал вопросов.

Не любит меня взводный. Или просто ставит самого контуженного на самое опасное направление. Я бы так же поступил.

— Сидорин.

— Я.

— Ты — старший в отделении. Встанете на крайнем правом, на стыке.

— Так точно, товарищ старший лейтенант.

Самое опасное место — фланг стыка, там и обходят, и бьют первыми. Не любит меня взводный. Или просто ставит самого контуженного в самое опасное место — я бы так же поступил. И — «старший». Пока — устно, но когда проявлю себя еще раз, это закрепится. Нормально — один много не навоюешь.

Бережной чуть скосил на Кулика глаза, но ничего не сказал. Вот старшина меня любит однозначно.

— Свободны.

Вышли в полночь, под луной. Луна была неполная, но степь в её свете лежала серая, плоская, видимая. Идти было тяжело — ноги после вчерашнего боя ныли, плечи побаливали. Трофейный карабин добавлял радости в пути лишним весом, но хрен я его брошу, с таким-то запасом родных патронов.

К Дальнику подошли часа в три ночи. Село было тёмное — ни одного огня, ни одной собаки. Жителей, похоже, эвакуировали или они сами ушли. Только запах остался — сухой запах брошенных хат с давно нетопленными печами.

Позиции, выкопанные за нас другими — третьим батальоном, кажется, что-то такое говорил Бережной — оказались плохими. Окопы мелкие, ходы сообщения почти не углублены, бруствер никакой. Кто их копал, тот, видимо, очень торопился. Гарик молча оценил ситуацию, плюнул и взялся за лопату. Я взялся следом. Сашка — тоже. Калюжный — рядом, в своей ячейке. Все молча копали под луной.

К рассвету мы успели углубить свой кусок на штыка два. Не идеально, но лучше, чем было. На бруствер бросили куски дерна с полынью, чтобы хоть какая-то маскировка была. Гарик сделал в своей стенке нишу для гранат и патронов. Сашка — углубление для головы при стрельбе из положения лёжа. Я свою сделал так, чтобы видеть и складку справа, и поле прямо.

Когда восток стал сереть — мы сели в свои ячейки и стали ждать.

— Вась, — тихо позвал Гарик из соседней.

— Что.

— Думаешь, попрут?

— Думаю.

— Мне тоже так кажется.

Он помолчал.

— Хорошие позиции мы вчера взяли, на высотке. А эти — дрянь.

— Угу.

Артподготовка началась в шесть с минутами.

Я был в ячейке, прижимался к стенке, считал. Удары были частые, ровные — методичные. Не как в прошлый раз, когда работали по одной точке. Сейчас работали по всему фронту. Куда-то падало точно — я слышал, что слева где-то у соседей начали кричать, и кричать долго. Куда-то — мимо. Один снаряд лёг в десяти метрах перед нашей ячейкой. Тряхнуло так, что я ударился затылком о стенку. Гарик в соседней что-то крикнул, я не разобрал.

Артподготовка длилась минут пятнадцать. Потом стихла.

— Готовьсь! — крикнул Кулик где-то сзади.

Я приподнялся к брустверу и раздвинул полынь столом винтовки. Поле перед нами серело в утреннем свете. Туман низко лежал по ложбинам.

И — из тумана, прямо на нас, шла цепь. Густая. Не редкая, как в первый раз — плотная, локоть к локтю, как ходили в учебниках начала века.

— Где ж мы вас хоронить-то будем? — подбодрил я народ классикой.

Мужики образцово-показательно гоготнули.

— Двести-триста? — предположил Гарик.

— Больше, — ответил Калюжный. — Полк, не меньше.

— Будем держать, — рисуясь, солидно отвесил Сашка.

— А куды денемся? — хохотнул Калюжный.

Я дернул затвор, навёл мушку. До них было метров четыреста — далеко. Я ждал.

— Не стрелять! — кричал Кулик. — Подпустить! Триста метров!

Цепь шла. Шла медленно, не торопясь. Они уже думали, что после артподготовки наших нет.

Двести пятьдесят метров.

— Огонь!!!

Я бил с упора. Первый румын в моей мушке был офицер — я узнал по фуражке и по тому, как он шёл впереди линии. Спустил курок. Передёрнул затвор. Офицер упал, другой за ним. Я не считал, попадал я или это другие — у нас стреляли все, и сорок четыре винтовки вместе делали сплошную стену огня.

Слева ударил наш «максим». Бил длинными — расчёт работал. Цепь дрогнула, начала ложиться. Ложиться и ползти в нашу сторону.

— По ползущим! — крикнул Кулик.

Приказ запоздал — мы уже работали. Стреляли по ползущим. Я бил по тем, кто ближе всего. Гарик слева — размеренно, как всегда. Сашка справа — слишком часто, почти не целясь. Торопится молодой, но сейчас — нормально, если не попадет, то хотя бы подавит.

Когда враги подползли метров на сто пятьдесят, у меня кончились патроны. Быстрее, чем у Сашки, но я запас потратил гораздо эффективнее. Отложив «мосинку», я перешел на трофейный карабин. Тридцать семь патронов всего, и нужно успеть хорошо потратить их все.

Метров за сто выжившие румыны сделали то, что обычно делают опытные части: рассыпались на двойки и тройки и стали перебежками подбираться. По двойке — один прикрывает, другой бежит. Это уже была не толпа, это была работа.

— На стыке! — крикнул я Гарику. — Они идут на стык!

— Вижу!

Справа от нас, по складке, три двойки ползли в обход, и я почему-то подумал о том, что они насквозь мокрые от росы. Тряхнув головой и сменив обойму, я подумал о реально важном — если они дойдут до мёртвой зоны — окажутся у нас в тылу через минуту.

— Гранаты! — крикнул я.

— На!

Гарик швырнул мне свою «лимонку», я выдернул чеку, бросил на максимальную дальность. Граната легла в десяти метрах от ползущей двойки. Кто-то закричал — задело. Калюжный из своей ячейки кинул свою — дальше, в третью двойку. Тоже задело.

Мы начали работать в перехлёст по складке. Гарик бил из винтовки, я — гранатами и карабином по очереди. Сашка справа стрельнул дважды и беспомощно похлопал по подсумку — всё, пуст. Калюжный в основном работал по полю прямо.

Тут к нам прибежал Загоруйко. Серый от страха, потный, дрожащий, он шлепнул рядом с нами цинк, на удивление ловко его вскрыл и убежал. Сашка бросился к патронам, порвал пачку, просыпал часть на землю и начал совать патроны в Мосинку.

— На! — бросил я ему свою. — Заряжай!

Толку больше будет.

Минут через двадцать, когда трофейные патроны давно кончились, а я по очереди стрелял из своей и Сашкиной «мосинок», выжившие румыны откатились.

— Не стрелять! — заорал Кулик. — Перезарядить! Они вернутся!

Я опустил винтовку. Руки у меня тряслись — не от страха, от напряжения, но времени отдыхать не было — я бросился к цинку, чтобы набить подсумок и обоймы — ими заряжать быстрее. Облом — цинк был почти пуст.

— Еще патроны! — заорал я и взялся за обязанности старшего. — Гарик, ты как?

— Цел.

— Сань, молодец! — хлопнул я по плечу пацана. — Володь?

— Нормально, — отозвался сооружающий самокрутку усатый.

— Петро?

— Та шо мне буде?

В этот раз Загоруйко помогал незнакомый боец — вдвоем они принесли нам целый ящик на два цинка. Вот это я понимаю!

Через двадцать минут румыны пошли снова.

На этот раз без артподготовки — сразу. Цепь была уже не такая густая — вторая волна обычно слабее первой. Но и нас уже было меньше — у Кириченко трое двухсотых, в нашем взводе — один трехсотый.

Опять — двести пятьдесят метров, огонь.