Морпех. Трилогия (СИ) - Смолин Павел - Страница 112

– Полезем оттуда, где не ждут, – я постучал ногтем по обрыву. – Сколько людей брать?

– Сколько нужно, столько и бери. Только помни – к свету на бугре должны сидеть мы, а не они.

Состав почти классический. Аман хорошо видит в потемках. Гацоева с Гурьевым на случай тихого снятия часовых. Цепкого альпиниста Чижа – на отвес, куда неподготовленный человек не залезет. Калюжный за мной в любую задницу лезет по умолчанию, потому что побратим. Хасанова с оптикой посажу подальше – к рассвету пригодится. Цораев с расчётом и матчастью пойдет следом, потому что позиция на бугре отличная. Дальше – дед Пантелей, потому что сильно просился, а я знаю – обузой старик не будет. Еще – отделение Кольки и десяток сборной солянки из «стариков».

Перед выходом я собрал всех, у кого горела хоть искра нетерпения, и остудил:

– Слушать сюда. В темноте своего от чужого не отличишь, пока не поздно. На левый рукав белые повязки надеваем, у всех проверю лично. Пароль – «Терек», отзыв – «Дон». Реагировать быстро, мать вашу, потому что тупить и переспрашивать в нашей ситуации нельзя. Всё, что брякает, – примотать, снять, оставить. Идём парами, пара друг друга не теряет. Кто отобьётся – сам виноват, искать не будем.

– А если немец повязку нацепит? – подал голос кто‑то из молодых.

– Тогда спросишь у него пароль, – хмыкнул Гурьев, не поднимая головы от ножа. – Он тебе на чистом русском и ответит.

Молодые нервно похмыкали. Колька рядом строил своё отделение – тех самых салажат из пополнения, с которыми возился вторую неделю – и повторял им вполголоса всё то, что я вбивал группе: держаться пар, не отрываться, повязку не терять. Самому мелкому, белобрысому Сеньке, у которого винтовка была чуть не выше его самого, он поправил ремень и хлопнул по загривку:

– За мной держись и делай как я. Понял? Не геройствуй, просто рядом будь.

Преемственность. И гоняет своих всерьез – не только сейчас, а так сказать глобально.

– Понял, дядь Коль, – серьёзно кивнул тот, и мужики вокруг заулыбались этому «дядь Коль».

Вышли в глухой час, когда ночь самая чёрная. Аман тёк впереди, и мы за ним – по руслу пересохшего ручья, по мёртвым зонам, которые он читал, как по писаному. Мороз стоял такой, что дыхание оседало инеем на воротнике, и снег под ногами, казалось, скрипел так, что было слышно и в Берлине. Ерунда – я даже сердце свое громче слышу, чем этот снег, а про дыхание штурмовой группы и тем более стук далекого чужого пулемета и говорить нечего.

Разок над бугром с шипением взмыла осветительная ракета, и мы попадали в снег, вжались, замерли. Белый мертвенный свет пополз по нам, по камням, по вытянутым дрожащим теням, и я лежал, не дыша, вжимаясь щекой в наст, пока он не догорел. Погасла – и темнота ударила по глазам плотнее прежнего. Аман выждал, поднял руку, и мы двинулись дальше.

У самого подножия он снова замер, показал два пальца и чуть вправо. Немецкая пара шла нам наперерез – смена или обход – и мы вжались за камни, пропуская её мимо. Двое прошли шагах в десяти, переговариваясь вполголоса, зевая, не чуя нас – один поскрипывал сапогами, другой шмыгал носом. Прошли. Мы выдохнули и поползли дальше.

Боевое охранение немец выставил у подножия, в старой воронке. Двое. Гацоев с Гурьевым ушли в темноту настолько беззвучно, насколько позволял снег, и через минуту вынырнули обратно, протирая лезвия снегом. Воронка молчала, мы пошли дальше.

У самого бугра я разделил группу. Основная часть – в лоб на склон, тихо, ползком, до последнего. Цораев с трубами – за ней, а Чиж с концом верёвки и двумя бойцами – в обход, к тому месту, где обрушенная стена уходила вверх почти отвесно.

Чиж полез. Снизу я его почти не видел – только слышал, как осыпается из‑под рук мелкий камень, да чуял, что он там, наверху, крадётся по краю колокольни, где темнела фигура наблюдателя. Немец смотрел в другую сторону, на наши тылы, ждал рассвета, чтоб снова поливать нас хорошо скорректированным огнём. Он так и не обернулся. Тень наверху качнулась, слилась с ним на миг, и наблюдатель беззвучно осел набок. Чуть погодя сверху свесился конец верёвки.

Мы полезли и, когда первые уже перевалились через пролом, внизу, в блиндажах, еще спал ничего не подозревающий враг. Наполнив легкие морозным воздухом, я жестами показал мужикам готовиться, на секунду зажмурился, настраиваясь, и швырнул в черный зев ближайшего блиндажа гранату. Грохнуло, и почти сразу грохнуло у соседей – группа ударила разом.

Из блиндажей полезли полуодетые, ошалелые спросонья немцы, и мы били их в упор, ножами и очередями, по вспышкам, в тесноте руин. Гацоев работал молча и страшно, возникая из темноты за спинами. Гурьев свалил одного, полоснул второго и уже тащил из подвала третьего за шиворот. Аман коротко бил с колена, экономно, по одному патрону.

Немец опомнился быстро, огрызнулся, темнота вскипела встречным огнём, и бой рассыпался на десяток слепых схваток – кто где, свой‑чужой на слух, и надеяться на то, что неплохо видимые белые полоски на рукавах защитят от дружеского огня, стало некогда. Первый раз опробовать сигнал лично удалось совсем скоро, когда я налетел на кого‑то в проломе грудь в грудь.

– Терек! – рявкнул я, вскинув ствол.

– Дон! – выдохнул тот, и мы оба не выстрелили.

В дальнем углу немец заперся в подвале церкви и бил из двери длинными, не давая подойти. Я подобрался сбоку, по стенке, выдернул чеку, отсчитал два и закатил гранату вниз по ступеням. Ухнуло, из проёма пыхнуло пылью и толовой гарью, и тех, кто там ещё стонал, добили без меня.

А наверху, на колокольне, вдруг ожил и загрохотал пулемёт – немец с соседней позиции, из‑за оврага, ударил по бугру наугад, длинными, накрест. Трассеры захлестали по пролому, по стене, по тому самому краю, где Чиж только что показывал нашим путь. Я поймал его взглядом на миг в этом рваном свете – маленького, вёрткого, у обреза стены – а в следующий миг очередь прошла по колокольне, и Чиж сорвался вниз, в темноту, без крика. Просто был – и нет.

Искать было некогда. Мы дожали блиндажи, вычистили руины, добили тех, кто ещё огрызался, и к тому часу, когда бугор затих, он был наш. Немцев положили всех; кто пытался уйти вниз по склону, того сняли на бегу. Я вытер рукавом лицо, огляделся в темноте на битый камень и на своих, приткнувшихся по щелям, и понял, что взять – взяли. Оставалось удержать.

Немец не смирился – бугор ему очень нравился, и он хотел отобрать его обратно до света, пока темнота работала на него так же, как только что сработала на нас, и полез отбивать – снизу, из оврага, накатом.

Первый накат мы встретили гранатами и огнём в упор, по звуку, по мелькнувшим на склоне теням. Цораев уже затащил наверх свои трубы и клал мины по подходам – без пристрелки, почти вслепую, но на удивление результативно: накат захлебнулся в разрывах у подножия и наших очередях.

Второй пошёл злее, с двух сторон разом, и в темноте почти продавил. Немец влез в руины с фланга, где держали опытные, вышиб их из крайнего пролома и закрепился в нём – а пролом этот держал весь бугор, из него простреливалась вся оборона насквозь. Отдать его значило отдать всё.

– За мной, кто есть! – я собрал тех, что были рядом, и мы пошли выбивать немцев второй раз за час.

Слепая свалка в тесноте камня – приклады, штыки, хрип, чужое дыхание в лицо. Я разрядил остаток диска в мелькнувшую тень, дальше бил прикладом, а когда приклад увяз – подхватил с земли чужой штык‑нож, потому что перезаряжать было некогда. Кто‑то навалился сзади, в темноте – я успел рявкнуть пропуск, услышал в ответ «Дон», и не пырнул своего в последний миг. Гурьев работал рядом молча и страшно, Гацоев зашёл немцу за спину из темени, и мы вырвали пролом обратно, заплатив за это еще троими.

Воспользовавшись паузой, я перевёл дух, вжавшись мокрой спиной в холодный камень. Сердце колотилось где‑то у самого горла. Гранаты кончались – я слышал, как все реже гремят разрывы, и всё чаще идёт в ход железо накоротке – штык, приклад, сапёрная лопатка. Пантелей оказался у пролома рядом со мной и бил из трофейного карабина, ловя чужие вспышки, приговаривая под нос что‑то стариковское, будто не в бою был, а дрова во дворе колол. Рядом с таким дедом и самому дышалось ровнее, а расслышанное «У, немчура, под Танненбергом мало вас положил, так теперь доберу!» вызвало неуместную улыбку – гештальт дед закрывает.