Морпех. Трилогия (СИ) - Смолин Павел - Страница 101

Было письмо и мне. Из детдома. Я его вертел в руках дольше, чем надо, прежде чем распечатать: когда меня записали в без вести пропавшие, туда наверняка ушла бумага, и дети мои детдомовские месяцами не знали, жив я или нет. А теперь, выходит, узнали. И непонятно, где старые письма – их не быть не могло, но куда и зачем везти письма «без вести пропавшему»? Это – относительно свежее, и я полагаю, что в детдоме увидели ту «героическую» газету.

Я распечатал конверт, достал аккуратно сложенный, украшенный маленькими рисуночками в свободных от крупных, старательно‑округлых букв местах, лист.

«Здравствуй, Вася», – узнал я почерк воспитательницы. – «Прежде всего мы с ребятами от всей души поздравляем тебя с получением звания Героя Советского Союза. Мы гордимся тобой, и с каждым днем все сильнее ждем конца этой ужасной войны, чтобы увидеть тебя в родных стенах».

Я моргнул и продолжил читать.

«Долгие, страшные месяцы не знали мы, где ты. Не знали, но верили в то, что ты – жив, и обязательно к нам вернешься».

Я представил. Месяц, другой, третий, четвертый… Все это – на фоне каскада новостей об отступлениях, перегруппировках и упорного вгрызания в каждый метр земли, которую нельзя отдавать врагу, потому что враг этот не контрибуций и кусочек территории отжать пришел, а физически убивать людей.

Дальше письмо писали сами дети, по очереди, разными почерками. Первым, крупными буквами, с нажимом, писал кто‑то постарше:

«Товарищ Сидорин! А мы всегда знали, что вы живой. Нам говорили – пропал без вести, а Анна Петровна плакала. А мы не верили. И вот в газете вы, с Звездой. Мы её на стенку повесили, газету. Все ходят смотреть».

Дальше, помельче и вкривь, писал какой‑то Алёшка:

«А правда вы генерала ихнего самого главного убили? Фельдмаршала? Тут спорили, фельдмаршал больше генерала или нет? Я говорил, что больше. Скажите им, что я прав».

«Понимаем, ты нас от фашистов защищаешь, даже маршала застрелил, но мы очень по тебе скучаем. Пожалуйста, пиши нам и больше не пропадай так долго, ладно?».

Постараюсь.

Потом совсем крупно, печатными, каждая буква с домик – младшие:

«Прыходити к нам. Мы вас ждём. Нюра нарисовала вам танк».

И последней – снова воспитательница, ровным учительским почерком:

«Василий, родной. Не знаю, дойдёт ли. Ребята замучили – каждый день про тебя спрашивают, ты у них теперь заместо всех сказок. Береги себя, если можно себя на войне беречь. Мы тебя дождёмся. Все до одного».

Я перечитал дважды. Потом отошёл за саклю, где никого, и постоял там, глядя на горы, пока не отпустило. Смешно. Прошёл Севастополь, катакомбы, облавы, две зимы войны, свалил фельдмаршала, получил Звезду, а как будто так и надо – война сама несет, потоком, а я гребу, как могу. А здесь… Здесь при взгляде на криво нарисованный маленький танчик в сердце щемит.

Я зашел в саклю, в тепло. Сел за стол перед затянутым плащом окошком, запалил окопную свечку и начал писать ответ, потому что не знал, когда еще получится, а не написать в ответ я не мог. Спите спокойно, малыши – «товарищ Вася», как и раньше, защищает от фашистов, и делает это без лишней скромности неплохо.

Через день Дзагоева вызвали в штаб. Мы ждали его как всегда в таких ситуациях – споря о том, поставит ли командование сложную или почти невыполнимую задачу. Дзагоев по возвращении с видимым удовольствием потянул время, откупившись коротким «Отдых кончился, бойцы!», а к вечеру собрал командиров. Когда я пришел, карту уже успели развернуть на столе, я бросил взгляд на пометки и выдохнул – халява кончилась только формально.

Глава 10

Дзагоев ткнул пальцем в точку карты, где ниточка дороги ныряла в гору и выныривала с другой стороны:

– Немец возит свое добро по дороге через хребет. Через тоннель. Пока тоннель цел, у него короткий путь к перевалам, в обход всего, что мы держим. Приказ – обрушить. Закрыть ему гору, – майор посмотрел на меня. – Сапера своего возьмешь, – вздохнул. – Только не говори ему, что он этот тоннель сам в 38‑м прокладывал, может не узнает.

А? А, помню.

– Точно, Лев рассказывал, как на Кавказе дороги строил, – кивнул я. – Плохо, когда дело рук своих обнулять приходится, но что поделать?

– Война, – кивнул Дзагоев.

– Война.

– Срисовывай, – велел майор.

Я срисовал карту.

– Первый раз сам группу поведешь, – продолжил Дзагоев. – Путь далекий, но не козьими тропами. Пройдете.

– Пройдем, – кивнул я.

Выросли, специфику района поняли, а у Гацоева дел и без нас хватит.

Майор достал из планшета листочек и передал мне:

– Разведка полежала, интервалы посчитала. Караваны идут по утрам, с той стороны хребта. Патруль по дороге – парный, раз в два часа. У каждого входа в тоннель – по часовому. Между тем, как уйдёт ночной патруль, и тем, как утром подойдёт караван, есть окно. Часа полтора, может, чуть больше. Не теряй.

Надежда на то, что Лев не узнает тоннель, рухнула как только я подошел к нему после совещания и показал свою самодельную карту. Даже в таком исполнении саперу хватило одного беглого взгляда, чтобы помрачнеть. Пока я отгонял желание поставить себе «отлично» по ручной картографии – узнал же, блин! – сапер тихо вздохнул:

– Мой тоннель это, Вась. Мы эту гору два года долбили. Каждый метр вот этими руками… – он показал ладони и замолчал.

Я хотел сказать, что после войны все восстановим. Хотел сказать, что то, что служит врагу порой приходится ломать. Хотел сказать многое, но толку‑то? Легко хлопнув сапера по плечу, я тихо позвал:

– Идем до старшины вв получать.

Вздохнув, Лев хлопнул себя по бедрам и поднялся на ноги:

– Пошли.

Потом, если сапер не скиснет окончательно, спрошу, что чувствует человек, которому пришлось за полтора часа уничтожить два года своей работы. Уверен – ничего хорошего, но не спросить почему‑то не могу.

Группу собрал маленькую, с нужным опытом: я, Гурьев с Хасановым – на часовых, Лев с двумя ящиками взрывчатки – главным по делу, Калюжный и Колька для прикрытия. Новичков прихватил в связи с возможностью относительно легко пройтись по горам и может быть немного пострелять – Сёмушкина, Гладкова и Пшённого. Пусть посмотрят, как работают, прежде чем самим лезть в мясо.

Пшённый, было, приосанился – настоящее дело, диверсия – но Аман, которого я приставил к новичкам «куратором», быстро вернул ему здравый смысл:

– Рот закрой, дыши носом. Тут кто громко дышит, того первым и хоронят.

Вышли в ночь. Гора упиралась в чистое, покрытое звездами небо чёрной громадой, и где‑то в её боку пряталась дыра, которую Лев когда‑то прорубил для жизни, а нынче должен был закрыть для смерти.

К тоннелю подобрались перед рассветом. Залегли на склоне над въездом и первым делом дождались последнего ночного патруля – того самого, после которого открывалось окно. Пара мотоциклов проехала понизу, неспешно, с остановкой для разговоров с часовыми. Фары скрылись в тоннеле, выбрались с другой стороны и ушли дальше по дороге, в темноту. Разведка Дзагоева не соврала: патруль ушёл, окно открылось.

Теперь у чёрной арки портала оставался только часовой – переминался, курил в кулак, поглядывал на дорогу, скучал, как скучает всякий часовой в глухой предутренний час, когда кажется, что уж этой‑то ночью ничего не случится. С той стороны горы, у второго входа, по словам разведки, торчал такой же.

Я поднял руку и жестами отдал приказ. Хасанов кивнул и скрылся в темноте – ему придется в одиночку обойти гору и снять часового с дальней стороны тоннеля. Я был уверен, что он справится, а мы с Гурьевым поползли к ближнему входу. Полежали, отсчитывая время на подход. Ждать вслепую было так себе – я лежал, считал про себя минуты, отпущенные Хасанову на обход, и смотрел на курящего внизу немца, которому оставалось жить ровно до конца моего счёта.

Решив, что Хасанов уже занимается делом с той стороны, я махнул Гурьеву, и мы подобрались поближе. Еще жест – парадоксально тихий для своих размеров охотник начал обползать врага справа. Я подождал, дав ему подобраться поближе, достал из кобуры пистолет – для подстраховки – навел на безмятежного, зевающего часового и пошелестел кустами. Немец дернулся, повернулся, и тут на него бросилась огромная тень. Навалилась, слилась силуэтами. Из тоннеля, на излете дальности, на дорогу упали остатки луча и моргнули трижды – сигнал, что Хасанов справился.