Осень возмездия (ЛП) - Грубер Андреас - Страница 6

Слезы подступали к глазам, когда она входила в дом и переодевалась в комнатке для прислуги, словно ничего не произошло.

Она была человеком обязательным, а работа могла отвлечь. В поезде у нее и так было несколько часов, чтобы обо всем подумать. Теперь Микаэла не скажет ни слова. Ее работодатели никогда не проявляли сочувствия к чужим бедам, а потерять это место она не могла.

Кухней она занялась как в трансе. Мысли были совсем не здесь.

Закончив, она поднялась на верхний этаж, в спальни. Проклятье, белье все еще лежало в подвале, скомканное в сушилке. Но раз уж Микаэла уже была наверху, в прачечную она сходит потом.

Она быстро стянула простыню с матраса.

Натали, где ты спала весь последний год? Уж точно не в такой теплой, мягкой постели. Дана все это время была с тобой? Но где она теперь? На ваш мобильный она не отвечает.

Вдруг рядом возник Хайнбрехт, и Микаэла едва не вскрикнула. Руки у нее задрожали. Простыня выскользнула и упала на кровать.

Она даже не слышала, как за спиной открылась дверь. Нервы. Она была совсем на пределе.

Тяжелые парчовые шторы были задернуты. Снаружи уже стояла глухая ночь, и на прикроватной тумбочке горела лишь лампа с оранжевыми кистями.

— Микаэла, ну что ты.

Хайнбрехт взял ее за руки.

Кожа у него была мягкая и теплая. И все равно она ненавидела его прикосновения.

Ему было за шестьдесят, и он служил в уголовной полиции, как когда-то Тимо. Они были знакомы. Тимо и устроил ее на эту работу.

Но Хайнбрехт был не рядовым сотрудником, а какой-то большой шишкой. Впрочем, на его совершенно невзрачной внешности это никак не отражалось. Сухой голос, потрескавшиеся губы, землистая кожа и абсолютно бесстрастное лицо.

Как всегда, когда он по вечерам работал дома, на нем были костюм, кожаные туфли и галстук.

— Ну-ну, успокойся.

Он словно невзначай провел пальцами по тыльной стороне ее ладони.

Она отпрянула.

— Ты плачешь.

Он стер у нее слезу.

— Я так тебя напугал, дитя мое?

Дитя мое.

Она знала этот тон. Ненавидела его и горячо надеялась, что жена Хайнбрехта скоро вернется. Стоило той появиться в доме, он оставлял Микаэлу в покое.

— Простите, что я бросила работу, но у меня случилось срочное дело. Мне пришлось ехать в Лейпциг.

Он улыбнулся.

— Надо было оставить записку.

Она сглотнула.

— Я оставила. В холле…

Он шагнул ближе. Прядь упала ему на лоб. Остальные редкие волосы были зачесаны поперек головы.

Она чувствовала его дыхание. Он явно недавно пользовался ополаскивателем рта, но старый, гнилой запах все равно проступал сквозь мятную свежесть. И уже никогда не исчезнет.

— Тебе не кажется, что ты должна извиниться передо мной за свое отсутствие?

Он убрал волосы с ее шеи.

— Опоздать на шесть, семь часов… Работа стоит… а я тут переживал за тебя.

Он наклонился и поцеловал ее в шею.

— Нет, пожалуйста, не надо!

Она зажмурилась, чувствуя на коже его сухие губы и запах пота под костюмом.

— Пожалуйста, не надо.

— Что такое? — выдохнул он. — Я же ничего тебе не делаю.

В ту же секунду он положил ладонь ей на бедра и попытался прижать к себе.

Она вскрикнула и вскинула руку. Возможно, даже ударила бы его, но он перехватил ее запястье и крепко сжал.

— Я же сказал, — процедил он сквозь зубы, — что ничего тебе не делаю. Что ты так ломаешься?

— Отпустите меня, — всхлипнула она.

— Я хотел всего лишь быть с тобой немного ласковым, а ты сразу все понимаешь не так.

В его голосе прозвучал упрек.

В этот момент дверь распахнулась, и на пороге появилась фрау Хайнбрехт. Она была еще в пальто. Эта маленькая женщина держала дом в ежовых рукавицах, и сейчас ее лицо вполне соответствовало заведенным в доме порядкам.

— Что, черт возьми, здесь происходит? Комнаты не убраны, в сушилке гора белья… И что, позвольте спросить, вы оба тут делаете?

Она вошла и посмотрела на смятую постель.

Хайнбрехт все еще сжимал руку Микаэлы.

— Простите, — начала Микаэла. — Мне срочно пришлось…

— Да ей деньги понадобились! — выкрикнул Хайнбрехт. — И я застал эту дрянь, когда она рылась в твоей шкатулке с украшениями.

Лицо его стало пунцовым, а жилы на шее вздулись под кожей темно-красными корявыми ветвями.

— Мои украшения? — переспросила хозяйка.

Несколько секунд Микаэла не могла понять, что происходит. Деньги? Какая шкатулка?

Она посмотрела на тумбочку хозяйки. И тогда поняла.

Хайнбрехт свободной рукой уже открыл шкатулку и вынул брошь.

— Вот это было у нее в руке, когда я случайно вошел в спальню.

— Это…

Микаэла судорожно вдохнула.

— Это правда? — спросила хозяйка.

— Нет, конечно нет.

— Тогда как вы объясните, что мой муж держит вас за руку?

— Я… я… — выдавила Микаэла, но больше не смогла произнести ни звука.

Наконец Хайнбрехт отпустил ее.

— Я сразу говорил тебе, что не надо брать никого из Восточного блока. Они ненадежные: опаздывают, а то и вовсе не приходят, да еще и обкрадывают тебя.

Микаэла потерла запястье.

— Я ничего не крала.

Мысли заметались. Хайнбрехт уже столько раз к ней приставал, но на этот раз зашел слишком далеко. Его жена наконец должна узнать правду.

— Ваш муж хотел меня…

Но дальше слова не пошли. Ведь бывали и минуты, когда он был с ней добр и участлив.

— Что? Я? — возмутился он и вскинул руки. — Как будто мне нужно связываться с какой-то шлюхой из Восточного блока.

Он посмотрел на жену.

— Марга, ты же знаешь, что я…

— Молчи! — перебила она. — Микаэла, довольно. Лучше соберите вещи и уходите.

— Но хозяйство?

— Завтра я найду другую уборщицу.

— Но я…

— Все!

Фрау Хайнбрехт широко раскрыла глаза.

— Спасибо, но теперь уходите. Я больше не хочу вас здесь видеть.

Опустив голову, Микаэла вышла из спальни.

Если Тимо узнает, что ее уволили, он ей голову оторвет.

ГЛАВА 4

— Тимо, нам надо поговорить.

Микаэла стояла у ряда гаражей муниципального дома, в котором они жили. Поколебавшись, она шагнула в распахнутые ворота.

С потолка свисала голая лампочка. Гараж и сам по себе был тесный, а заваленный инструментом, канистрами и старым железным хламом — и подавно: места хватало только одному.

На Тимо был старый полицейский комбинезон, в котором он возился с техникой. Склонившись над мотоциклом, он отвинчивал номерной знак. Большие руки были перепачканы маслом.

Два года назад его отстранили от службы, и с тех пор работы он так и не нашёл, — но за собой следил. По-прежнему был подтянут и хорош собой — пока не брался за гаечный ключ.

Он ещё какое-то время повозился с двигателем, прежде чем обернуться.

— О чём? — Он взглянул на наручные часы. — Поздно уже.

— Знаю, прости. Я только что от Хайнбрехтов.

— Записку твою прочитал. Поужинал сам.

— Прости.

— Да ладно. Что у тебя такое срочное?

— Госпожа Хайнбрехт меня уволила.

Он отложил гаечный ключ. На лице — ни тени чувства. Теоретически он мог бы сказать: «Ничего страшного, Микки, эта работа всё равно была не для тебя; не переживай, найдём что-нибудь другое» — или что-то в этом духе. Но шансы на это были невелики. Тимо был не из тех, кто склонен входить в положение. Особенно когда речь шла о деньгах.

Он провёл рукавом по губам и размазал масло по острой бородке.

— Что-что?

— Они меня выставили.

Он подошёл ближе и склонил голову набок.

— Ты потеряла работу? Какого чёрта?

— Тише, — прошептала она.

— Да хрен с ними, с соседями, пошли они все! — заорал он. — Как можно быть такой дурой и потерять такое место? Тебе же надо было только убираться. Господи, Микки, это-то ты умеешь! Постирать, погладить, шваброй помахать. Что в этом сложного — уж всяко проще, чем в доме престарелых.