Осень возмездия (ЛП) - Грубер Андреас - Страница 12

Мышцы её напряглись, пока она наблюдала за женщиной за стеклом. Та просунула удостоверение обратно в окошко и сняла телефонную трубку. Лицо её оставалось всё таким же бесстрастным.

— Да, к тебе пришла дама… Микаэла Сукова… хорошо. — Она положила трубку. — Старший комиссар спустится через минуту. А пока присядьте на скамью.

— Спасибо.

Микаэла, однако, не села, а осталась стоять у выхода.

При малейшем подозрительном признаке — вылетаю наружу и бегу к машине.

Минут через пять Пуласки сошёл по лестнице, направился прямо к ней и пожал руку.

— Не ожидал вас увидеть.

— Я могу с вами поговорить?

— Конечно. Что-то ещё вспомнили?

Она промолчала.

— Хорошо, пойдёмте ко мне в кабинет. Сейчас обед, никто не помешает.

По дороге на второй этаж им навстречу попался здоровяк с усами щёткой и коротко стриженными светлыми волосами — примерно ровесник Пуласки.

— Хорст Фукс, начальник отдела, — пояснил Пуласки и представил ему Микаэлу.

Они коротко обменялись рукопожатием — её ладонь почти утонула в ручище Фукса размером с тарелку. Тот выдавил отрывистое, гулкое:

— Искренне соболезную вашей утрате.

И тут же повернулся к Пуласки:

— Ты ещё здесь?

— Уже недолго.

— Хорошо, не переусердствуй. — Фукс взглянул на неё. — Не давайте ему сесть вам на шею. У него есть привычка вгрызаться в дела по самое некуда.

Микаэла не нашлась с ответом.

Вероятно, должно было прозвучать шутливо. Но не вышло.

Фукс кивнул им и скрылся вниз по лестнице.

— Почему вы здесь ненадолго? Отпуск?

— Нет, по состоянию здоровья я в иные дни во второй половине дня работаю дома, — пояснил Пуласки. — Сегодня как раз такой. Вам повезло, что застали меня.

Через минуту они уже сидели в его кабинете. За окном ветер вздымал листву и швырял её в стекло, по улице проехал трамвай, Микаэла проследила за ним взглядом.

Пуласки тем временем достал из верхнего ящика термос и налил себе кофе. Он, не стесняясь, разглядывал её синяк под глазом и вспухшую губу.

— Хотите подать заявление о нанесении телесных повреждений?

Она покачала головой.

— Вы уже напали на след убийцы Натали?

Он горько скривил рот.

— Так быстро это не делается.

— Что вы выяснили?

— Кофе?

Она снова качнула головой.

— Ладно. Итак, ваша дочь жила в городе, в… как бы это сказать… в довольно запущенном старом доме. Район известен скоплением наркоманов. Мои коллеги показывали там её фотографию, опрашивали молодёжь — и вышли на одного парня, некоего Алекса. В его квартире мы обнаружили мобильник и загранпаспорт вашей дочери.

— Это он её?..

— Нет, не он.

— Где он живёт?

Пуласки страдальчески поморщился.

— Пока идёт следствие, я, к сожалению, не имею права раскрывать. — Он остро посмотрел на неё. — Вы знаете какого-нибудь Алекса?

Натали никогда о нём не упоминала.

— Если бы вы хотя бы описали его и сказали, где он живёт…

Пуласки вздохнул.

— Значит, не знаете.

— Что ещё вам известно?

— Дело вот в чём… Я работаю здесь только в дежурной криминальной службе. То есть первым выезжаю на место происшествия и фиксирую улики. Потом пишу рапорт — и на этом моё участие заканчивается.

— Рапорт уже готов?

— Нет, ещё нет. Но дело уже у прокурора, и тот решил передать его не лейпцигской уголовной полиции, а отделу убийств Земельного управления уголовной полиции в Дрездене.

— Что это значит?

Она не понимала всей этой бюрократической свистопляски.

Неужели нельзя поручить расследование одному человеку, чтобы он занимался всем сразу?

Пуласки, должно быть, уловил отчаяние в её глазах — голос его вдруг смягчился.

— С завтрашнего дня дело берёт коллега Винтереггер из дрезденского ЗУУП[2]. Знаю, что сегодня он в городе, у него совещание с прокурором. Если хотите, дам вам его номер — позвоните. Может, он уже сегодня выкроит для вас несколько минут.

По лицу Пуласки она поняла: едва ли. А по тому, каким тоном он говорил об этом Винтереггере, уловила, что особо высокого мнения о нём не держит. И всё же кивнула:

— Да, пожалуйста.

Пуласки протянул ей визитку с мобильным номером.

— Чем-нибудь ещё могу помочь?

— Вы должны найти мою дочь Дану.

— У неё есть свой мобильный?

— Был только у Натали.

— Заявление о пропаже подано?

— Нет. А я могу его подать?

— Да, обязательно. Сколько её уже нет?

— Год.

Пуласки шумно выдохнул.

— Хорошо… когда вы в последний раз говорили с ней по телефону?

— На прошлой неделе… в среду.

— Что ж, скажем, она пропала неделю назад.

Он принялся рыться на столе в поисках бланка. Микаэла увидела, как он отодвигает в сторону какие-то письма. Среди них мелькнула и личная корреспонденция — в частности, конверт в финансовое управление и письмо в какой-то институт языковых поездок.

Он нашёл бланк, она заполнила его, а он внёс данные в компьютер. Когда формальности были улажены, Пуласки развёл руками:

— Будьте на связи. Свяжусь с коллегами в Берлине и дам знать, как только что-то выяснится. Договорились? — Он протянул руку.

— У вас там что-то мигает на мониторе.

Он на секунду обернулся.

— А, это просто входящее сообщение.

За эту секунду она успела заставить конверт в финансовое управление исчезнуть со стола за её спиной.

— Спасибо, я выйду сама, — сказала она и направилась к двери.

Спускаясь по лестнице к выходу, она знала: переступать порог этого здания ей больше нельзя. Когда рядом никого не оказалось, она вытянула письмо из-под свитера.

На обратной стороне конверта значился домашний адрес Пуласки.

ГЛАВА 9

Вена погружалась во тьму. Эвелин Майерс стояла у окна мансардной квартиры с террасой на крыше, где три года назад открыла свою адвокатскую контору. Гонцагагассе пролегала в самом сердце старой Вены.

Эвелин смотрела на парк за домами. Уличные фонари уже горели, и фары проезжавших машин то и дело выхватывали из густеющих сумерек деревья и детскую площадку.

В этот вечер она произнесла заключительную речь в большом зале суда присяжных и теперь ждала лишь телефонного звонка — вердикта коллегии. Дело шло об убийстве, но в ходе процесса Эвелин сумела доказать, что её подзащитная действовала в состоянии необходимой обороны.

Эвелин задёрнула штору и сложила бумаги на столе. Пора было домой — кормить Бонни и Клайда, двух её серых полосатых кошек. Однако прежде следовало дождаться известий от Патрика и принять возможного клиента.

Доктор Роберт Константин записался на 17:15. Разговор предполагался коротким, ознакомительным, после чего вечер можно было считать пропащим — по крайней мере, в профессиональном смысле.

Звонок в дверь раздался минута в минуту. Вот и посетитель. Эвелин накинула тёмно-синий блейзер и застегнула нижнюю пуговицу. Длинные светлые волосы она заплела в косу, как всегда делала перед деловыми встречами. Так она производила более внушительное впечатление — во всяком случае, утверждал её спутник жизни Патрик.

Холл конторы был залит мягким, рассеянным светом. Пахло травами, журчал маленький фонтан с орхидеями. За свою жизнь Эвелин повидала столько холодных серых кабинетов, источавших словно бы предвкушение тюремного срока, что твёрдо решила: у неё клиенты должны чувствовать себя уютно.

Она открыла дверь — в свете коридора стоял рослый, широкоплечий мужчина лет пятидесяти, в распахнутом пальто поверх костюма.

Эвелин заметила, что в кабине лифта не горит свет.

— Лифт сломан?

— Я приучил себя ходить пешком.

Недурно. Гость даже не запыхался. От бельэтажа до её этажа было ещё пять пролётов — контора располагалась на самом верху. Хотя по утрам Эвелин регулярно бегала вдоль Дунайского канала, подниматься без лифта ей и в голову не пришло бы.