Ковчег Иоффа - Шунина Наталья - Страница 8

— Вот видишь, — победоносно сказала она, — стоило мне только пустить тебе в лоб кое-что из школьного арсенала, как ты стал хвататься за гребенку. В чем же создатели Школы врут? Если я прямо сейчас могу воздействовать на тебя и если захочу… — На этом она запнулась.

Я навсегда запомню тот жестокий миг: темноту извилистых каналов, суровую правду обшарпанной гряды кровель и расширенные глаза Веры, сияющие как две луны.

— Приведешь к тому, чтобы я сорвался? — Я попытался закончить ее мысль.

Но Вера вдруг закричала:

— Прости! Что-то нашло! — и стала хватать меня за руки.

Я аккуратно отстранял ее и пытался уйти.

— Я тогда брошусь с крыши, — холодно сказала она.

Мне не хотелось даже заикаться о том, что ее нездоровая реакция — следствие расшатанной Школой психики.

Я притянул Веру к себе, желая увести внутрь и продолжить вразумление в безопасном месте, но меня обуяло возбуждение. То, что произошло следом, можно назвать абсолютным безумием. Я овладевал ею так, что сам мог стать причиной нашего падения. Признаться, это был не просто животный экстаз, но и некая экзальтация от соседства жизни и смерти, от невероятной хрупкости бытия, от пленительной неустойчивости того, что мы полагаем своим.

Меж тем внизу нас уже поджидали сотрудники полиции. Кто-то передал им видео, на котором была запечатлена наша страсть, ущемившая права окружающих.

— Пожалуйста, — шептала в ужасе Вера, — нельзя допустить, чтоб мы попали в отделение. Если в нем будет запись — я пропала. Отец узнает. И все. Примени тройку, — просила она с таким неподдельным чувством, словно ее ожидал не штраф, а гильотина. — Поверь, мой отец узнает. И какой позор… Примени. Давай вместе…

— Слушай, мы тихо заплатим штраф, и все. Никто ничего не узнает.

— Примени! — настаивала она. — Ты не знаешь моего отца! У него много связей. Ему доложат. Он выгонит меня из дома! Он лишит меня денег. Он не потерпит такого! — И хоть у нее не было слез, ее голос дрожал. — В конечном итоге ты в этом виноват, — процедила она. — Поверь, он узнает, у него очень близкие связи с ментами…

Я попытался действовать без всяких техник и объясниться с полицейским словами. Эффект вышел отрицательный. Сотрудник стал угрожать, что задержит нас на сутки за неподчинение властям.

— Срочно. Умоляю, — шептала мне Вера, точно из хитрости желая привязать меня к Школе, поставить перед необходимостью выбора школьной тактики. А ведь и она сама владела тройкой! — Это вопрос моей судьбы. Давай.

И я сделал известный энергетический кикдаун (ввиду неэтичности приема, оставлю его без описания). Как по волшебству (поверьте, это не волшебное, а остросоциальное), полицейский заглянул в «бардачок» патрульного автомобиля, вытащил бланк и ручку, затем вторую и третью. Все они не писали, сколько он ни дышал на стержни. «Эх, хрен с вами! Но чтоб больше ни-ни!» — погрозил он нам и напоследок отпустил какую-то скабрезность.

Вера ликовала.

— Видишь, видишь! — восклицала она. — Все работает! Давай это отпразднуем!

— Верочка, да послушай, я не говорил, что не работает. Я говорил, что работает только тогда, когда либо не затрагивает интересы Школы, либо им служит. Работает с оговорками, написанными мелким шрифтом под звездочками.

— Работает! — повторяла она с воодушевлением. — И скажи мне, разве Вселенная знает, что такое этика? Посмотри на звезды! Спроси их об этике! Спроси же! — смеялась она, пребывая на эмоциональном подъеме.

— Не вижу звезды. Вижу только туман, — отвечал я, не зная, как дальше действовать.

— Хорошо, тогда дождемся звезд, и ты у них спросишь. И они ответят: «Пофиг». Поверь! — убежденно говорила она, то запрыгивая на бордюр, то спрыгивая с него.

— Допустим, ты говоришь верно. Им все равно. Но при чем здесь звезды? Этика является достижением сознания человека, а не звезд. Во всех религиях есть понятия возмездия и греха.

— В Школе это зовут кармой. — Вера шла, держась за руку.

— Да, и в Школе проводят «терапию кармы». А что это? Ты не задумывалась?

— Боже! Какой ты нудьга! Еще два слова, и я умру от скуки.

— Нет, не нудьга и не морализатор, Вера. В Средние века покупали индульгенцию, в наше время платят за терапию кармы. Финансовый откуп от греха был и будет. В некотором смысле, это даже правильно. Меня волнует другое. И волнует очень.

— Что? — спросила она со вздохом.

— То, что люди в Школе лишены главного — свободы.

— Но они и так ее лишены. Что в Школе, что без нее, — отозвалась она.

— Да, но эгрегоры программируют людей по природе своей, без умысла. А Школа программирует своих учеников целенаправленно. Как ты этого не замечаешь?

— Оставим, — устало заключила Вера, и к этой беседе мы не возвращались ни в тот день, ни на следующий.

Когда мы дошли до особняка Лаваля и сели на ступенях между двух львов с обезьяньими мордами, я ее спросил, какая у нее цель.

— Тебе она не понравится, — с железной нотой в голосе ответила Вера. — Ау тебя-то есть цель?

Я решил не посвящать ее в то, что актуальная моя цель — вытянуть Веру из Школы, а вслух произнес:

— Да, у меня есть цель — написать книгу.

— Удивительно, — покачала головой Вера, глядя на меня с какой-то отстраненностью. — Удивительно.

Казалось, удивляло ее что-то другое, а не мой ответ, но я не мог понять, что.

Словно желая эту промелькнувшую ниточку утопить, Вера заявила:

— Ты большой молодец, — и встала, чтобы идти дальше.

Было заметно, что возникло некое табу на упоминание Школы. Признаться, это тяготило.

На Сенной площади, спохватившись, что через пятнадцать минут разведут мосты, Вера решила ехать домой. Я хотел вызвать ей такси. Но вот странность: Вера привела мне тысячу аргументов, почему ей такси не нужно, и затем самым невозможным образом ускользнула. Я попытался ее догнать. Но вдруг в темнейшем переулке увидел, как она запрыгнула в черный «порше», тут же тронувшийся с места. Мрак, который сопровождал наше прощание, был невозможен без подпитки сверхъестественного. Это был воистину мрак эгрегориальный.

И как же меня в этот момент схватила за глотку ревность! Наверное, я бы совершил кучу глупостей и потопил нашу любовь, но меня спасла запрограммированность отцовским желанием. И не то чтобы я сел тут же что-то писать! Нет, я продолжал идти, но все мои страсти и горести переместились в хрустальный шар, и я взирал на них сквозь замызганный и обляпанный со всех сторон литературный витраж. Вот я — мой вымышленный персонаж. Вот она — роковая красавица и тайна тайн, какой и должна быть женщина в прозе и поэзии.

Потихоньку мне стало легче. В какой-то момент я снова высунулся из этого художественного панциря и уже с меньшим ужасом — в благоговейном страхе — ощутил собственную реальность. Да, Вера была ящиком Пандоры. В ней был хаос. И только хаос нутра мог привести такую девицу к порогу Школы. Ведь у нее были деньги, красота… Или нет? Может быть, она добилась их, установив своими целями по технике Школы?

Помимо этих вопросов, меня мучили и другие. Ввиду того, что после энергопоста человеку действительно требуется меньше сна, я слонялся по Невскому и обдумывал стратегию вразумления Веры.

Казалось, мне нужно было привести какие-то несокрушимые аргументы, чтобы доказать: Школа — не совсем типичная секта, но все же она секта.

Я зашел в кофейню и заказал себе напиток, похожий на жидкий торт с кофейным привкусом. Бокал был украшен вместо бумажного зонтика шутовской резиновой фигуркой дьявола. Помешивая дьяволом сироп, я услышал разговор за соседним столом:

— И она мне говорит: «Твой талант — в этом». Дошло до того, что она спрашивает, сколько и что я написал. Бля! Я перед ней отчитываюсь! Я отправляю ей тексты!

— И что она с ними делает? — раздался второй молодой голос.

— А вот хз! Но мне… — он запнулся, и я спиной ощутил, как ему неловко, — она передает иногда деньги… Типа за тексты. Я пытался не брать! Отказывался! Но она настаивала. И все уверяла, что мне надо идти по ступеням дальше… — Когда он произнес «ступени», я едва не поперхнулся резиновым дьяволом. — Говорит, что дальше будет нечто, что позволит мне писать. Какой-то источник, говорит, истинного творчества. Типа здесь все копируют друг друга. А там я постигну свободу.